Дай же слово мне быть со мной во сне

Он ненавидит соблюдать постельный режим, ему по должности не положено лежать и чувствовать себя таким слабым и беспомощным. Дмитрий приходит в себя медленно. Оценивает обстановку вокруг, старая привычка, хоть за то время, что он здесь провел, интерьер никак не меняется. То же выделенное ему купе, импровизированный лазарет, в котором он один. Соседняя койка по-прежнему остается нетронутой, все так же аккуратно заправленной. Это хорошо, значит больше никто не пострадал или же его предусмотрительно оградили от остальных на карантин. Рассеянный взгляд цепляется за дверь. Она закрыта, но никакой дополнительной защиты от посторонних на ней нет, щеколда сломана и некому было распорядиться приставить охрану к двери, потому что для этого у них слишком мало людей, и, если кто-то захочет прийти за ним, ничего не спасет. Кривая дорожка, нельзя позволять паранойе управлять собой, но сейчас он плохо себя контролирует. Отвлечься нечем, мысли растекаются, и он ни за одну не может зацепиться, ему разрешено только лежать и надеяться, что получится отключиться и проснуться, когда уже можно будет встать на ноги. Он пытается заставить тело расслабиться. Метод, которого он придерживается последние двенадцать лет, чтобы скорее уснуть. Делает вдох, выдох, задерживает дыхание на пару секунд и постепенно расслабляет все мышцы. Чувствует, как разглаживается складка на лбу, разжимаются челюсти – он даже не заметил, как успел их напрячь, настолько это вошло в привычку. И затем последовательно туловище, руки, ноги. Обычно ему хватает этого, чтобы уснуть, но ранения вносит поправки в обычный режим, и после привычного упражнения он будто начинает чувствовать каждую травму четче. Дмитрий не помнит сколько раз он уже так просыпался. В нынешнем состоянии тяжело делать какие-то выводы. Непонятно сколько прошло времени с того момента, как его подстрелили, на него периодами наваливается темнота, одеяло душит собственной тяжестью, бинты и одежда сковывают движения. Сил нет. Нельзя ничего делать – организм и медикаменты должны справиться за него. Доктор говорил – лежи, солдатик, но Дмитрий, оставаясь в покое, чувствует себя измученным. Выпотрошенным, как те жертвы культистов, где отдельные части собственного тела пронзает болью с разной периодичностью. Ноют перенапряженные ноги, простреленное плечо, на сердце ощущается тяжесть, а в голову будто набили вату. Периодически купе вокруг начинает крутиться само по себе, тогда держать глаза открытыми становится невыносимо. Может, это начало заражения. Отряду не нужны поминки генерала, это подорвет боевой дух и может спровоцировать борьбу за власть сначала среди его членов, а потом и на базе. Донован не обрадуется, у нее, а вместе с этим и у всего человечества, на это нет ни времени, ни кадров. Нет. Приходится себе напоминать, что он здесь не изолирован. Иногда, просыпаясь он видит суетящихся рядом доктора, Аню, Грега, и кажется один раз приходила Кира. Грег пытался отчитаться ему о состоянии отряда во время перегона из Роткова и утраченном инвентаре, но Димитрий не может вспомнить ни одного из произнесенных им слов и причину, по которой приходил именно он. К собственному стыду, он плохо понимает, сколько из этого происходит на самом деле. Все вокруг идет по уже известному ему сценарию. Сколько раз он уже думал об отсутствующих на двери замках, лежащем под койкой пистолетом, этажерке с чистыми бинтами и медицинскими принадлежностями, мелькающих рядом с ним фигурах и лицах, и их так быстро сменяет мутное забытье, как будто ничего из этого нет и никого рядом и не было. Ему остается мнимое ощущение чужого присутствия, которое догоняет и в моменты бодрствования, и во сне, а его подозрительность надевает на себя чужие лица. Фигуры заходящих к нему сливаются в одну, возвышающуюся над его, прикованной к койке. Чертово отсутствие замков, у них здесь проходной двор, хотя по правилам, посещать его не должен никто кроме врача и Ани. Зачем здесь остальные, если как генерал он для всех сейчас бесполезен, говорить у него получается плохо, и он уверен, что не звучит со стороны грозно, а только устало. Аня, кажется, так ему и сказала. Или может Дмитрий просто слишком хорошо знает, что она могла бы сказать. Сестра переживает, старается быть полезной и пользуется тем, что у него нет сил ее прогонять, и поэтому остается рядом. Он все равно мало вспоминает от этих встреч и собственных слов, но иногда, когда удается поспать, а не просто отрубиться, то на короткие мгновения ему мерещится, будто сестра ложится ему под бок. Когда Аня приходит пока он в сознании, то никогда не кричит на него, хотя он уверен, что при остальных всячески его распинает, но при нем вся будто становится меньше и печальнее. Это не то, что ему нужно, ему бы хотелось услышать от кого-то «Приди в себя, сколько можно валяться», он знает, что ему это надо, но не может. Дмитрию тесно в койке, в этом купе, неприятно находится столько времени наедине с собой. Терзает и ментально, и физически, ему одновременно и жарко, и холодно. Невозможно принять позу, в которой будет удобно, одно движение, стоит высунуть из-под одеяло ногу – холодом пробирает до костей. Перепады температуры его пугают больше всего, потому что намекают на внешние угрозы. Закрывая глаза, чувствуя, как его кусает мороз, он представляет себе, как окно – он никогда его не видел, но оно наверняка есть за его спиной – выламывает отродье. Или же это надувающий из коридора ветер, сейчас откроется дверь и Кира выстрелит в него, потому что он превращается в зараженного и этого не замечает. Но возможно это лишь озноб, потому что тело продолжает бороться. Стоит попросить теплые носки перед тем, как его вырубит в следующий раз. Хотя, сейчас, впервые за долгое время ему кажется, что он выспался и теперь ему придется остаться один на один с собственными мыслями. В горле ком. Подушка под ним противно теплая и от нахождения в одном положении неприятно тянет шею. Размять бы ее или просто хотя бы перевернуться на другой бок. Если бы он мог выбирать, то перевернулся бы на левый, чтобы чувствовать биение сердца и успокаивать себя тем, что он точно жив. Нельзя. Это хорошо выученный урок, при серьезных ранениях, когда сам никак не можешь себе помочь, начинаешь скучать по самым обычным вещам. Иногда, открывая глаза он видит, как Аня просто сидит и наблюдает, дышит ли он. Приходила ли Лэйн? Дмитрий ни за что не спутает ее с Аней, но ему бы хотелось, чтобы ему хотя бы показалось. Пока он лежит тут думать о ней времени достаточно. Минусы перевешивают, но ему нравится себя обнадеживать на ее счет, хоть и Лэйн странная. Он не говорит этого вслух, потому что в отряде от напряжения порой и так все искрит, и он не может позволить себе усугубить ситуацию. Хотя даже если бы сказал, то что бы изменилось — об этом шепчутся его солдаты, это ощущают все. В чём-то ее поведение его почти восхищает. В их первую встречу Лэйн была готова кинуться на него с розочкой из стакана. Лэйн наставила на него пистолет и выстрелила. Лэйн кинулась на Киру, что, в принципе наименьшая беда из этих трех событий, и затеяла драку. Вокруг нее умирают и пропадают люди, но тяжело поставить ей это в упрек – все они связаны с его отрядом. Дмитрий не знает, как себя с ней вести. Показаться для нее достаточно своим, чтобы она первая пошла на контакт, смогла довериться? Но что его слова против неизведанного безумия в ее голове. Возможно надуманного, продиктованного недоверием и паранойей — подарок профдеформации от высокой должности в изменившемся мире, но у них здесь нет специалиста, чтобы ее раскалывать и лечить. Дмитрий под такую роль точно не подходит. Приходится пользоваться тем, что есть, и даже отдав приказ использовать на ней сыворотку, Дмитрий смутно понимал – ни один их препарат не заставил бы ее рассказать все до конца — он лишь мог развязать язык, но как добраться до того, что до конца ею самой не понято. Как это могут понять они. Держать ее в отряде – опасно. С бессмертными их связывает контракт, и хоть он не может знать, о чем они думают, но их сотрудничество друг другу выгодно. Лэйн остается тут только потому что ей больше некуда идти и единственная их общая ниточка – Книга Апокалипсиса – находится у них. Это риск. Ее неведомые мотивы для него, как командира, это непозволительная ошибка. Вдруг ей взбредет перерезать их всех ночью. Дмитрий помнит, как она целовала Бориса, убивая. Чей-то голос в голове шепчет, что он может быть следующим. Этот голос удивительно напоминает голос Донован. Пока что — он проверял — силенок не хватит, но этот проклятый город и новый мир творит что-то с людьми такое, что кажется человеческие силы могут и не понадобиться. Аня никогда не понимала его недоверия, она говорила — хватит заниматься психоанализом незнакомых людей, которых ты и не пытался узнать. Сестра не любит копаться в головах живых, ее устраивают мёртвые и только в стерильных условиях, когда никто не лезет под руку и подопечные не брыкаются, и поэтому она не любит допросы под препаратами. Особенно, когда допрашиваемые ей хоть немного нравятся. Она его лакмусовая бумажка на ненормальных и без всяких разработок Донован, Аня судит о людях исключительно из собственного первого впечатления, и, если они ей хоть немного нравятся, становится по-странному опекающей – побочный эффект от роли младшего ребенка. Тут что-то явно большее – сестра на Лэйн даже заглядывается. Кидает долгие взгляды, делится одеждой, доверяет больше, чем остальным девушкам в отряде, которые были тут дольше, и он пока не знает, как к этому относится. Сил удивляться тоже нет, Дмитрий просто пока не понимает, насколько глубоко она попала со своей новой симпатией и насколько серьезные меры необходимо принять. Аня всегда была падка на девчонок чем-то напоминающих ее саму, и которых, конечно, не одобрил бы ни отец, ни брат. Отец в силу консервативности, а он в силу нежелания справляться с двойной дозой пубертатной язвительности. Только, приглядевшись к Лэйн получше, он не уверен, действительно ли они похожи. Да и он всегда думал, что его вкусы лучше, проще, а в голове всплывают картинки десятилетней давности, когда на землю еще не опустился апокалипсис, и была возможность провести просто дружеский бой — и они сидели с Павлом в походных креслах посреди леса, неподалеку был раскинут их лагерь – десять палаток сослуживцев, из которых слышался нестройный храп. Разогретые мышцы приятно ныли, из сумки-холодильника они достали пиво, костер догорел, и на углях лежала завернутая в фольгу картошка. Если на секунду забыть про чертово купе и душащее чувство опасности, то может показаться, что и сейчас он там, где было спокойно и тихо, где звания были равные, существовал закон и он не был человеком, от которого зависела судьба слишком многих людей. Там последний раз было умиротворенно. Он лениво следит за тем, как Павел палкой ворошит картошку. – Дим, а тебе какие девушки нравятся? – Нормальные. Павел смеется. – Чтобы образцовая домохозяйка, борщ на плите, диплом МГУ, не гулящая и после свадьбы вы с ней сразу на обложку журнала с семейными ценностями? Дмитрий не сдерживает улыбку. – Да ладно тебе. Это фантазии моего старика, а меня устроит самая обычная, а борщ вкуснее твоего я все равно не знаю, кто еще сварит. Павел улыбается в ответ. Его не надо разгадывать, у него на лице написано все, что он думает. Чужая рука ложится на его запястье и легко сжимает, второй, с пивом, он чокается с его бутылкой. – Тогда за дружбу. Передам будущей невестке свои рецепты, мне не жалко, а тебе в браке точно всего должно хватать, а то еще сбежишь обратно на службу. В воздухе повисает невысказанное вслух «ко мне». Он же ведь и правда был ему самым близким человеком там, которого сам выбрал, когда они заступили на службу, и который был готов идти за ним. Тишина и светлая память разрушается в момент – он вспоминает. Как заражение начало проступать на коже, и Дмитрий, не помня себя сдирал с него футболку, никогда он еще не чувствовал такой силы, а перед глазами стояла загорелая кожа с проступающей под ней черными венами. Там, где раньше был друг, был брат, не по крови, а выбранный, с которым за спиной было столько, теперь остался только отданный приказ на ликвидацию потенциальной угрозы. Рядом крутился еще один силуэт, но горе застилало глаза – он видел только его, видел цель и ему пришлось нажать на спусковой крючок. – Так ты себя успокаиваешь? Шепот на ухо ядовитый, обиженный, он не помнит, кто так с ним говорил. Это не Донован – она уважала стойкость и смелость подчиняться системе, и отец бы понял, Аня свое мнение уже высказала, а больше никого и не осталось. Из тех кто выжил и знает – никого. – Смотри, Дмитрий. Запоминай. За подбородок его сжимают еще чьи-то руки. Он не может понять чьи, это не похоже ни на кого из членов нынешнего отряда, и он слишком устал, чтобы гадать, кто из призраков прошлой жизни его посетил сейчас. Павел из них самый яркий и самый больной до сих пор. Он и так помнит. Дмитрий не знает, что может заставить его отвести взгляд, перестать видеть одно и тоже в своих кошмарах. Справа раздается щелчок предохранителя. – Генерал. Лэйн. Как она только сюда смогла пробраться ему непонятно, но вот она здесь. Волосы рассыпались по плечам, черная одежда в обтяжку, она выглядит как в тот день, когда наставила на него пистолет в Роткове. Напоминает о предыдущей допущенной ошибке. О данном ей шансе. Она неприятно улыбается и нажимает на спусковой крючок. Дмитрий чувствует, как жаром опаляет лицо и перед глазами опять встает темнота. Ни Павла, ни Лэйн, ни пальцев, обмотанных бинтами. На краю сознания вертится непрошенный вопрос – улыбалась ли ему Лэйн когда-нибудь? Дмитрий не помнит. Лоб печет. Что-то наваливается сверху – Дмитрий распахивает глаза, нельзя давать панике ход, но – Дмитрий! Это Аня. Она поджимает губы и глаза у нее то ли красные, то ли просто усталые, зрение в момент его подводит, Дмитрий моргает и видит ее лицо, моргает еще раз и перед глазами все идет пятнами, едва складывается в цельную картинку, остается нечетким, но перед ним точно Аня – знакомый овал лица, очки съехали на нос, та же синева глаз, которая смотрит на него из зеркала. Ее ладонь на его лбу ощущается слишком холодно, неправильно и не приносит никакого облегчения. У него нет сил собираться и держать лицо перед ней сейчас. И зачем только пришла. – Я устал. Она промакивает пот с его лба смоченной в воде тряпкой, и даже этот жест отзывается болью. Неприятно. Дмитрий сжимает зубы – лицо по-прежнему печет и ее прикосновение приносит дискомфорт. Единственное, что было хорошего во сне, там он не чувствовал сожаления за каждое движение. Сил на то, чтобы одернуть сестру тоже нет, он слегка поворачивает голову вбок, уходя от прикосновения, ткань со лба неприятно сползает к уху, Аня убирает руку. – Позови врача, – он цедит сквозь зубы, и голос его еле слушается. Он по-прежнему хрипит. Пускай. Ей же жалко его, и она знает, что он не позволит жалеть себя, поэтому чувство вины он заталкивает, как можно дальше в собственной голове, и именно поэтому она игнорирует его грубость. Еще один плюс помутненного сознания – это все существует только в текущем моменте. В следующий раз он проснется и может этого и не вспомнит. По крайней мере, Дмитрий очень надеется на это. Аня отворачивается. Его тон и слова ее задевают, он знает, она же старается, и Дмитрий отчасти рад, что сейчас способен только на короткие предложения, чтобы не сорваться и сказать что-то ласковое. По-нормальному перед ней извиниться. Нельзя. Пусть думает о нем как о неблагодарном и гордом, он сможет это стерпеть. Если его травмы критичны, пусть это ее не сломает, и в ее голове он останется слишком требовательным и не доверяющим ей ничего старшим братом, который даже оказавшись на пороге смерти отворачивался от ее помощи. Пусть и ее забота это самое искреннее, с чем он сталкивался после начала апокалипсиса, и за последние пару дней? Недель? Ее лицо он точно помнит, оно самое знакомое и родное, что он видит в реальности, что точно будет ждать его тут. И никто больше. – Я устал, Аня. Возможно он додумывает, она вся будто вздрагивает от его слов, будто не ожидая, что он оттолкнет ее еще раз. Купе перед глазами опять начинает плыть, шум мотора становится слишком громким, тряска поезда ощутимее и отдается во всем теле – ком в горле движется наружу, но при сестре блевать унизительно. Надо дождаться врача. Он сможет помочь перевернуться и сменить бинты. Не забыть бы еще только попросить теплые носки. Дверь за ней закрывается с неприятным, отдающим во всем теле звуком. Дмитрий прикрывает глаза. Мутить начинает от собственного поведения и все еще от липкого страха, оставшегося после кошмара. Его не стряхнуть – шевелиться нельзя. Кто-то сказал ему, что нельзя, и эти слова его сдерживают, но он не помнит почему. Оставшись один, прокручивая в голове поблекший сон, сейчас он понимает, что картинка не была до конца верной. В тот день, спокойный, летний, вокруг них не было никакого леса. Они были в степи, и палатка была только одна, небольшая, это не было одно из заданий или плановых учений, и Павел после того, как они уже улеглись в спальники, жаловался, что они набились как сельди в бочке и им троим места там мало. Трое. Их же в тот день было трое. Он, Павел и Ян. – Не нравится кушетка, генерал? Я и не думала, что ты такая снежинка. Лэйн опять сама на себя не похожа. Она сидит сверху у него на бедрах и в глазах у нее привычная отрешенность. Она никогда не говорила с ним так. Лэйн ли это на самом деле? Он не может вспомнить, слышал ли он как открылась после сестры дверь. Заходила ли она вообще или все это время здесь была Лэйн или может просто ждала удобного повода, чтобы самой с ним закончить. Все внутри цепенеет от ужаса. Дмитрий не привык столько бояться. В поле никогда такого не было, там был долг перед его людьми и смерть в бою не была бы напрасной, он выучил это еще ребенком, наслушавшись баек отца. Каким-то образом он смог поверить в собственную неуязвимость в отряде, веря в установленную им дисциплину и выстроенное доверие, но Лэйн не его часть в привычном Дмитрию смысле слова. Она могла специально пробраться сюда, чтобы убить его. Как тогда во сне. В голове встает множество вариантов, как она может с ним расправиться. Ей никто не помешает его придушить, он открывает рот, чтобы крикнуть, но не может — ни выходит ни хрипа, ни единого звука. Слова сдавливают грудь. Кто-нибудь. Надо срочно найти пистолет, но для этого надо подняться. Отвыкшие мышцы могут не вспомнить привычные маневры, ее надо как-то сбросить с бедер, дотянуться до места под койкой, где должны были оставить оружие. Она могла первой узнать о нем и уже забрать, но отряд вряд ли оттаял настолько, чтобы доверять ей эту информацию. Точно ли он был здесь вообще? За то время, что он лежит, все в отряде могло поменяться. Они осознали его беспомощность перед травмами и пустили ее. Или Лэйн мог помочь Каин. У них обоих нет царя в голове. Дмитрий подается вперед, и удивляется собственной силе в его-то состоянии. Страх перевешивает. Ему не хочется ничего с ней делать. Не хочется причинять боль, пытаясь понять ответ на ее загадки. Сколько можно в конце концов. Выполняет ли она чужой приказ или это ее личная месть за его грубость и недоверие. Хоть раз услышала ли она от него извинения? Ему не положено. – Ты так отчаянно хочешь, чтобы тебя все поняли, вошли в твое положение. Ради чего, генерал? Из последних сил он подается вперед, и после стольких дней проведенных в кровати, собственная прыть его поражает. Голова в момент кружится и тело с непривычки заносит слишком сильно, так что он руками цепляется за бедра Лэйн. Он нарушает все положенные инструкции. Женщину должна обыскивать женщина, но он постарается найти объяснение своему поведению, если конечно переживет этот день. Руки скользят по ее ногам лихорадочно, здесь где угодно может притаиться оружие. Ничего. Вниз к лодыжкам, голени и обратно на бедра, он сжимает немного крепче, чем необходимо, надеясь, что хоть этим вызовет у нее эмоции, но вместо этого понимает, что она стала крепче и хоть немного набирает мышцы. Было бы полезно отвлечь ее от книги и позвать вместе с остальными в зал, нагрузка пойдет только на пользу. Такая глупая мысль. Она пришла его убивать, а он думает о том, как после будет проводить с ней время. Хотя Дмитрий надеется, что это неправда. Ему искренне хочется верить, что это все надуманное. Ему просто надо в этом убедиться. Поверить он ей не сможет, сказать вслух ничего не получается, и он рассчитывает, что она сможет понять. Ему нельзя умирать, а здесь каждая секунда играет против него, но очень хочется продлить момент прикосновения. И почему они только не касались друг друга раньше? – Так из-за тебя и не касались. Она все понимает. Лэйн не злорадствует, взгляд у нее отсутствующий, каждое ее предложение будто она отчитывается о новых переведенных строчках книги. Дмитрий вглядывается в ее лицо, пытаясь рассмотреть отблеск хоть какого-то чувства. Сколько в ее словах искренности и при всем этом он не может оторвать от нее взгляд. Руки поднимаются выше, ощупывают карманы - в этот раз она в мешковатой кофте сестры, которую та надевала только оставаясь одна, не чувствуя необходимость играть перед другими какую-то роль. Значит они настолько успели сблизиться. То есть, если он что-то с ней сделает, Аня ему это не простит. Кофта достаточно объемная, под такой было бы удобно спрятать какое-либо оружие. Вариантов не так много – небольшой нож или шприц или все-таки скрытая кобура подмышкой или на поясе. Дмитрий сам именно так бы и поступил и поэтому он дергает за молнию, чтобы осмотреть теперь уже изнутри, не найдя в карманах ничего подозрительного. – Я знаю, что ты сделал, генерал. Я знаю, что ты пристрелишь любого из нас, если то потребуется. Ее ладони ложатся ему на щеки, и его руки по-глупому замирают на талии, не зная, куда себя деть дальше. Лэйн так близко. Лэйн здесь и она понимает, что он думает, знает каждый его страх. Это может быть не она. Он так давно один на один со своей болью. – Не переживай, генерал, моя роль намного важнее вашей. Дмитрий не знает, что именно ее спровоцировало, его восхищает то, насколько он ее не понимает. У него нет вводных данных как на нее посмотреть, они никогда не общались без метафор на то, как она может помочь отряду. Он не знает, как посмотреть на нее не через призму собственных убеждений, не через ее роль лаборантки-переводчицы-девушки, чью причастность он не может разгадать. А ее хочется попытаться расшифровать. Дмитрий всю жизнь читал эпопеи или на крайний случай нон-фикшн. Лэйн же кажется книгой, к которой он бы никогда не хотел притрагиваться, запутанным лабиринтом из недоговорок, метафор и недопониманий, и, осторожно, у главной героини сомнительная мораль. Попытаться ее понять может стать новым, не связанным с работой, хобби, чтобы узнать, чтобы появилась причина не касаться ее исключительно механическими движениями, ища подвох. Лэйн улыбается. Той самой неприятной улыбкой и у Дмитрия сердце пропускает удар. Ее же не пугает абсолютно ничего – ни смерть, ни авторитет, ни сила. Она не старается мимикрировать под обычного человека, как будто забыла, как себя надо вести. Просто отрешенный наблюдатель. Не способный на привязанности, лишенный эмоций. – Забываешься, генерал. Из рукава в ее ладонь скользит скальпель – он не видит само движение, додумывает, потому что замечает только стальной отблеск краем глаза, пока лезвие не вонзается с силой ему в плечо. В то самое простреленное плечо. Осознание сна накатывает на него опять слишком поздно. Не было же там никакого лезвия, да и откуда у нее скальпель. Нестерпимая боль. Кричать не получается, горло сдавливает собственный стыд за слабость и ослабленный контроль над собственным телом, Дмитрий с силой прикусывает щеку. Заместить одну боль другой. Вытеснить из головы образы и мысли. В этот раз никого рядом нет и в купе по-прежнему тихо, слышится лишь стук колес, и теперь он чувствует, как гулко бьется сердце. Живой. Он живой, и он застрял здесь с видениями и призраками. Боль никуда и не ушла. Независимо от вколотой ему дозы препаратов, наложенных лекарственных мазей, компрессов, рука болит в том месте, откуда вытаскивали пулю – Лэйн воткнула туда скальпель, запястье, в которое вцепилось отродье – то место, на которых ему привиделись руки Павла. Невыносимо захотелось выпить. Дмитрий с несвойственной ему наивностью надеется на то, что в какой-то момент может проснуться и наконец-то не почувствовать ничего. Ни горя, ни лежащего камнем на груди чувства вины. Если не медикаменты, то моменты такой сильной физической боли, как сейчас, должны действовать анестезически, но уставший разум и здесь нашел путь, чтобы его замучить. Образы не утопишь в стакане, и боль мешается с виной и злостью. На сложившиеся обстоятельства, на себя. В сознании не задерживаются последние дни, и память жестоко тормошит все, до чего только может дотянуться, что казалось было запрятано достаточно далеко. Это изматывает. Запертый, одинокий, заслуживающий положения, в котором оказался, потому что гарантий, кем он проснется в следующий раз, у него нет. Нельзя посмотреть симптомы и галочкой отметить те, которые он наблюдал у себя – информации об этом у него попросту нет. Или нет доступа к ней, Донован вряд ли нужно, чтобы он знал больше. Они ведь проигрывают. Их сопротивление природе, какому-то более высокому замыслу казалось такой глупой игрой в неповиновении, когда приходилось считать потери, каждая из них становилась очередным фантомом, стесывающим свои когти о его грудь. Спину покрывали рубцы физические, следы на груди же он показать никому не мог. Дмитрий же всегда был один. Всегда, сохраняя дистанцию даже от самых близких людей, убивая, предавая их, но никогда их высшую цель. Возможно, так ему за все воздается. И ведь отец поступал также. Дмитрий делает вдох, на четыре секунды задерживает дыхание, мысленно отсчитывает еще семь пока шумно выдыхает. Перевернуться ему все-таки помогли, и Дмитрий жалеет, что не смог даже поблагодарить врача. Мужик был хороший, квалифицированный. Он боялся того, что мог бы сказать ему вслух какую-нибудь сопливую муть на подобии «Не хочешь взять мою ответственность. Не видишь, я не справляюсь.» Мысль не кажется новой, но он не помнит к каким выводам пришел в прошлый раз и кого они касались. Но это его ноша. Его бремя, чтобы нести. Кем он без него будет. Тогда исполненные приказы потеряют ценность, проявленная грубость и вся злость – на командование, на изменившийся мир потеряет значимость. Что ему останется. В мире не осталось тихого уголка, от апокалипсиса не сбежишь, а если сбежишь, то тебя очень быстро найдет смерть. Или Донован. У нее есть ответы на вопросы, что может быть дальше и как им строить общество с нуля, а у него ничего нет, кроме бега в долгую, отданного ему приказа. С досадой он думает, что поторопился с похвалой врача, никто наверняка об этом не подумал, но теперь он лежит спиной к двери. Охраны у нее нет. Щеколда, скорее всего, сломана. Теперь не на что смотреть, здесь только розетка, и почти стертая надпись, Дмитрий щурится, чтобы ее прочитать: Не оставляйте без присмотра, высокое напряжение. Он мог бы так сказать о Лэйн, возможно, ей бы понравилось, хоть немного потешило эго. От абсурдности хочется рассмеяться. Дмитрий опускает голову – бинты на нем новые, значит точно приходил врач, но почему-то одеяло сбилось, и укрытыми остаются только ноги. Он чувствует, как сзади его торс накрывают чужие руки. Странно. Это приятное прикосновение. Теплое. Кушетка скрипит под весом второго тела и ему страшно нарушать этот момент, потому что он не знает, какой из его кошмаров пришел на этот раз. Тело кричит об опасности – рефлексы не вытравишь, но он так устал. Первое, что приходит на ум: на Лэйн не похоже. Она невозможно холодна, как была тогда, когда ее достали из того обрыва, так и во всех их последующих взаимодействиях. – Так хорошо? Дмитрий дергается. Руки на талии принадлежат маме. Давно мертвой, похороненной матери, которая не застала ничего из тех страшных вещей, о который знала их семья. В момент становится дурно. – Нет, – предназначенное даже не столько ей, сколько самому себе. Наконец-то звучащее четко, – Рано. Для него она всегда была знамением приближающейся смерти. Напоминала о тех моментах, когда он был совсем сопляком и болел, и она ложилась в его кровать и обнимала вот так, не боясь заразиться никакой инфекцией. Была рядом, и в ее руках болезнь отступала. Сейчас ее объятия кажется преступными, страх пробрался даже сюда. – Не сейчас. Мне рано. Он старается. Дмитрий умеет отдавать приказы, умеет, чтобы его слушали, только в этот раз на место ему надо поставить самого себя. Так же, как и он оттолкнул от себя всех, кто пытался помочь. Кто пытался приблизиться. И среди всего этого – холода и воспоминаний, бесконечно кошмара без возможности нажать кнопку и наконец-то выйти или проснуться окончательно, он понимает, что не хочет. Картинки, которые настойчиво подсовывает сознание, обретают смысл. Хватит ему убегать. Ему не хочется умирать, чтобы избавиться от переживаний и ответственности, не хочется окончательно портить отношения с сестрой, Лэйн, но и хоронить Павла ему окончательно тоже не хочется. Пока они не найдут выход из апокалипсиса, пока его смерть не перестанет быть напрасной и станет символом их успеха. Руки, сжимающие его меняются, уже откуда-то знакомые забинтованные почти по самые локти, и бинты на коже ощущаются отвратительно, затем сжимаются по-медвежьи крепко. И опять меняются. Короткие ногти проводят по ребрам – ощупывают – доходят до места, где они неправильно срослись после того, как он вернулся с переломом. Это действительно сон. У него давно уже нет этого костного нароста, Донован лично отдавала распоряжение о проведении операции. Он опускает голову и видит знакомый шрам. Лэйн. Лэйн обхватывает его крепче и прижимается к его спине, буквально вжимаясь, шею щекочут ее волосы, своими ногами она зажимает его, даже не пытаясь залезть под одеяло. На этот раз Дмитрий не собирается сопротивляться ничему из того, что она приготовила. Пусть издевается словесно, ладно, он заслужил это услышать от самого себя. Только на этот раз она молчит. Аня как-то цитировала Ницше: если долго смотреть в бездну, то совсем скоро она начнет смотреть на тебя в ответ. Откуда только в голове весь этот пафос, ей же всегда больше нравилась химия с биологией. На Лэйн даже смотреть не надо, от нее веет чем-то нечеловеческим, неведомым, но не так, как с бессмертными. В ней постоянно идет какая-то борьба, и подступаясь к ней ближе, становится видно, что по тонкой грани ходят они оба. Его причины для недоверия реальные, их можно описать словами, а что творится с ней непонятно. Когда он отчитал ее за драку с Кирой, на секунду в ней промелькнуло какое-то злое веселье, что Лэйн еле заставила себя не повернутся к нему, скривив губы в злой усмешке и сказать «Я бы могла свернуть ей шею. Ты же этого от меня ждешь.» Очередное наваждение даже без травмы головы и долгого нахождения наедине с собой. Лэйн же не такая. Не настолько жестокая, ее не тянет к насилию, оно скорее вынужденная мера. Почему-то ему хочется думать о ней хуже, чем есть на самом деле, чтобы не давать странному зуду распространяться дальше по телу. Мозг сопротивляется чувствам или всему виной интуиция – ему то кажется, что она никогда его еще не подводила, но Аня всегда на это закатывает глаза и говорит, что он просто никогда не умел признавать свою неправоту. С Лэйн было бы проще, если бы она постоянно пыталась их саботировать – бросалась на отряд, пробиралась в его кабинет. Он бы действовал по-другому, если попытается навредить ему, то тогда как боец, если навредит отряду, то уже как его непосредственный командир. Там алгоритм отработанный: обезвредить, отчитать, больше не пытаться давать вторых шансов. Он не хочет объяснять, что такое хорошо, что такое плохо. Дмитрий хочет посмотреть на то, как она видит и понимает. Попытается ли сделать кому-то больно и насколько будет осознанно, не пытаясь предугадать ее реакцию. Доверяясь? Солдатом не мог стать каждый, сейчас у них и выбора то не было, их всех заставили обстоятельства, и еще меньше людей смогли бы стать хорошими союзниками, но он хочет попробовать. С ней. Дмитрий открывает глаза. Конечно, никто его не переворачивал. Во рту гадкое послевкусие. Чувствует он себя только еще более уставшим, но при этом в груди теплится что-то давно забытое, напоминающее надежду. Вслух он в этом точно никому не признается. Крепления на соседней койке скрипит, он поворачивается слишком резко, шею неприятно простреливает, боль отдается моментально в висок, но рядом оказывается лишь врач. – Переложи пистолет поближе. Если и доктор что-то думает по поводу помешанных военных, то ничего не говорит. Дмитрий на секунду тушуется и куда тише добавляет: – И принеси теплые носки. Пожалуйста.