Притворимся, что это не повторится

Uh oh — Tate Mcrae ❝ Ничего не могу с собой поделать, Я опять у твоего дома, И моя одежда опять у тебя на полу. Гермиона брызгает на лицо ледяную воду из-под крана и чувствует, как вместе со стекающими с век на губы каплями напряжение постепенно покидает её тело. Она вскидывает голову, оценивая своё отражение в грязном зеркале. «Паршиво выглядишь, Грейнджер», — звучат слова в голове, но не её голосом. Тушь слегка осыпалась под глазами, а остатки помады, вероятно, остались на гранях бокала. Она достаёт из сумочки салфетки, карандаш с блеском для губ и поправляет макияж почти механически. Было бы проще нанести чары гламура, но Грейнджер, как всегда, вспоминает о них уже после того, когда карандаш очерчивает контур пухлых губ, а салфетка исправляет последствия почти двухчасовых танцев среди разгорячённых тел в магловском клубе. Кто бы что ни говорил про удобство, ей всегда больше нравилось делать какие-то простые вещи, вроде нанесения макияжа или укладки волос, без использования магии. В этом был особый ритуал. Ритмичные движения, отточенность действий, тепло пальцев на коже — для неё это всё равно что медитация. Закончив с губами, Гермиона прищуривается, критически оценивая результат, и чуть подправляет внутренний уголок глаза — тёмные крошки туши больше не портят чёткую линию подводки. Не идеально, но ей всё же нравится своё отражение. Ведь впервые за последние два месяца она выглядит живой. Может, дело в лёгком румянце, а не в болезненной впалости щёк и блеклости естественного цвета лица из-за недосыпа. А может, в волосах — выпрямленных и гладких вместо привычно небрежно спутанных кудрей. Грейнджер уже и забыла, как они выглядят. Ведь если с утра у неё не находилось времени на разглаживающие чары, она просто скручивала их в пучок или заплетала косу. Или в платье, слишком коротком и непривычно обтягивающем, купленном на распродаже в каком-то магловском бутике, которое она сначала долго вертела в руках, а потом всё-таки решилась надеть. Но, вглядываясь пристальнее в собственное отражение, Гермиона понимает — дело в глазах. Впервые с той апрельской ночи они не опухшие и не красные, не затуманенные тяжестью бесконечных мыслей, которые обычно не давали ей покоя уже привычными приступами истерики где-то к двум часам ночи. Обычно к этому времени он прокрадывался переночевать в её снах, а она подскакивала с постели от приступа панической одышки, когда сладкие грёзы в бессознательности обращались кошмаром в реальности. Грейнджер смаргивает защипавшую глаза влажность и отшатывается от раковины. Нет. Хватит. Никаких слёз. Не опять. Не из-за него. Она ведь дала Джинни обещание, что сегодня ночью хотя бы… попробует дать шанс кому-то новому. Кому-то, кто не был причиной осуждающих взглядов друзей и нотаций: «Мы же тебя предупреждали, Гермиона. Такие люди, как он, не меняются». Грейнджер набирает в лёгкие побольше воздуха и бросает на своё отражение последний взгляд. Забавно. Та «хорошая девочка» из Хогвартса сейчас, скорее всего, присоединилась бы к её друзьям с разочарованным взглядом, говорящим: «И в это ты позволила ему себя превратить?». Эта девочка бы отшатнулась от незнакомки с пустым взглядом и циничной ухмылкой, а презрительно оглядев туфли на высоченных шпильках и платье, пробормотала бы себе под нос что-то про излишнюю распущенность. Плевать. Та девочка осталась в апреле. Она всё ещё стояла в грязном переулке под дождём, позволяла каплям смывать с лица её солёные слёзы и перчёный привкус его последних слов. «Не усложняй, Грейнджер. Мы оба знали, что «жили они долго и счастливо» не про нас». Теперь же она… Как там обычно говорят во всех этих феминистских романах с канонично сильной и самодостаточной главной героиней? Теперь она новый человек? Нет, она не новый человек. И она вовсе не сильная, хоть ей бы очень и хотелось такой быть. Она всё такая же разбитая девчонка, только научившаяся скрывать свои шрамы натужной улыбкой, в которой получилось убедить даже друзей. Грейнджер снова репетирует эту улыбку, прежде чем выйти за дверь, и получается так правдоподобно, что почти сводит скулы. Влажность из глаз ушла, но соль всё ещё осталась на кончиках ресниц. Знакомая, почти родная. Но Гермиона её смахивает, запрещая себе расклеиваться. «Не сегодня», — повторяет Грейнджер свою ежедневную мантру и, защёлкивая сумочку, выходит из дамской комнаты, игнорируя косые взгляды девушек в очереди. Гермиона проталкивается через толпу в узком коридоре и выходит обратно в зал. С первым вдохом лёгкие снова становятся ощутимо тяжелее, когда табачный спёртый воздух, перемешанный с потом и чьими-то очень сладкими женскими духами, проскальзывает внутрь. Сквозь полумрак и дымку разноцветных огней она уверенно пробирается к столику и, только рухнув на диванчик рядом с Джинни и Луной, наконец выдыхает. — Ну что я пропустила? Подруги выглядят гораздо напряжённее и взвинченнее, чем до её ухода, — Грейнджер замечает это практически сразу. Спасибо двум годам работы в Отделе Тайн, сделавшим её ещё более подозрительной и восприимчивой даже к малейшим изменениям в мимике. Уизли и Лавгуд переглядываются и смотрят на неё с опаской. — Эй, что-то не так? — настороженно спрашивает Гермиона, вглядываясь в лица подруг. — Нет-нет, всё в порядке, — спешит успокоить её Джинни, натягивая неестественную улыбку. — Просто, пока тебя не было, мы с Луной подумали, что здесь стало так многолюдно и шумно. Может, переберёмся в другое место? — Но ты же сама хотела именно в этот клуб. — Да, я знаю, но… — Уизли зажимает между зубами нижнюю губу и бросает взгляд ей за спину. — Джинни, в чём… — Мы видели Нотта с Забини. — О, правда? — её голос неправдоподобно подскакивает. — Ну и ладно, это ведь не значит, что и он… — Он тоже был с ними, — обрубает её и без того хрупкое самообладание Луна и протягивает Гермионе руку. Только чувствуя прикосновение, Грейнджер понимает, что дрожит. Снаружи ещё едва заметно, но внутри… измеряй её по шкале Рихтера, Гермиона, верная своей натуре отличницы, получила бы все двенадцать баллов. Как взятый секундой ранее бокал не выскальзывает из рук и не разбивается, Грейнджер не понимает. Но слышит его треск. Потому что нечто похожее звучит сейчас внутри. Будто вазу, которую кропотливо склеивали по кусочкам, даже острые несостыковывающиеся грани спиливали и упрямо соединяли друг с другом, лишь бы она снова выглядела «идеальной, как и прежде», кто-то вдруг снова разбил одним, всего одним неосторожным движением. Внутри — звон. Не гулкий и драматичный, а тонкий, почти незаметный, но предательски естественный. Маленькая трещинка ползёт в ней изнутри, протискивается через кости, цепляется за сухожилия и превращается в разлом. Та, которую не заметили, не залатали, и вот она напоминает о себе в самый неподходящий момент. Из-за неё идеальная ваза снова становится грудой разбитого стекла. — У него мальчишник. И это ощущается как медленное падение в яму, которую всё откапывали и откапывали, но надеялись, что, может быть, удастся обойти обрыв стороной, но нет… Конечно же, нет. Гермиона всегда была слишком неуклюжей, наверное, поэтому нога всё-таки соскользнула у самого края, и она полетела вниз — не с криком, а, как это обычно бывает в реальности, почти тихо, с коротким, рваным вдохом и пустотой внутри. Вот только это не падение во что-то новое. А возвращение в ту самую бездну, откуда, ей казалось, у неё получилось выкарабкаться. — Мальчишник? — слетает с её губ что-то среднее между потрясённым вдохом и неуместным смешком. Как будто её голос споткнулся, запутался в собственных эмоциях и упал рядом с ней в ту самую яму. — И г-где вы их видели? — Столик практически за нами, так что лучше не оборачивайся, — предупреждает Джинни и снова смотрит в том же направлении. Она замирает на секунду-другую. Затем моргает и осторожно ставит бокал на стойку. — А он… Он… Гермионе хочется обжечь себе лицо пощёчиной. Сильной. Она всегда была собранной. Владела словами, как оружием, — точным, выверенным, смертельно метким. И даже это он отобрал у неё. Заикание и неспособность ясно выразить мысль никогда не были ей свойственны, но сейчас она чувствует, как каждое слово цепенеет в районе гортани и оседает где-то между горлом и грудью комом ваты, вымоченной в чём-то липком. Мысли путаются, предложения рвутся на обрывки, и даже те слова, что уже добрались до языка, звучат неразборчиво. — Он видел тебя, да. И мне не очень хорошо видно, но, кажется, смотрит сейчас. Грейнджер сглатывает и едва заметно кивает. Джинни говорит что-то ещё, но это тонет в шуме крови в ушах. Она глубоко вдыхает и пробует снова, но лёгкие стягиваются костяным корсетом, продырявившим органы изнутри, и Гермиона чувствует, как вместо вдохов получается только выхаркивать собственную кровь. — Давай просто уйдём, хорошо? — заглядывает ей в глаза Луна и ободряюще сжимает руку. — Я… Н-но я не хочу, — из неё выходит не фраза, а надломленный шёпот. Джинни с Луной встревоженно переглядываются. — Я не хочу уходить, — твёрже повторяет Грейнджер, ощущая, как бульканье крови больше не топит глотку, и уверенность возвращается к ней вместе с каждым новым глотком кислорода в лёгких. — Гермиона… — начинает Уизли. — Нет, Джин, всё в порядке. Со мной всё в порядке. Она не знает, кого убеждает больше: их или себя, но девочки, по крайней мере, выглядят так, будто верят ей, а вот она себе — пока ещё не очень. — У тебя день рождения, и мы пришли сюда повеселиться. Так что, если его что-то не устраивает, — пусть катится к чёрту из этого клуба, а мы остаёмся. В глазах Джинни появляется огонёк. Гордость или восхищение? Без понятия. Грейнджер знает лишь, что только что произнесла в присутствии подруг самую длинную речь с тех пор, как он и вечер апреля вырвали её связки, оставив невысказанность висеть в сгустившемся слезами и беззвучными криками воздухе. — Слава Годрику, мы уже думали, что потеряли тебя, Грейнджер, — хохочет Уизли и, закидывая руку ей на плечо, выводит из лаундж-зоны в направлении танцпола. Гермиона смеётся, когда Джинни хитро шепчет ей на ухо: — Твоя задница в этом платье выглядит потрясно, так что пусть смотрит и облизывается. У этой-то его Гринграсс из плоского ведь не только мозги. Его Гринграсс. Гермиона вздрагивает, но не подаёт виду, продолжая выдавливать из себя натужную улыбку. Она знает, что Джинни сказала это, не чтобы задеть её или в очередной раз вразумить. Сегодня это лишь обычное злорадство. Почти сестринское — то, которое звучит из уст близких, не чтобы ранить, а чтобы растормошить. Джинни никогда не умела быть особенно деликатной и тактичной. В этом они с ней были полными противоположностями. Но, как ни странно, именно это сейчас и нужно: немного огня в кровь, чтобы не соскользнуть обратно в пустоту. Они никогда не говорили об этом, даже когда их совместные колдо в «Пророке» зазывали наконец поднять «запретную тему», но та так почти ни разу и не была произнесена вслух. Так что сегодня Грейнджер позволяет подруге оторваться на её излюбленном: «Терпеть не могу твоего бывшего и его новую пассию». Я тоже, Джин. Я тоже… Она проталкивается через толпу с этой полузамёрзшей улыбкой и слушает, как Джинни распаляется, размахивает руками, кроет его саркастичными комментариями и метко подмечает: «Какая же она вылитая твоя версия, Гермиона. Только с микроскопическими мозгами». А Гермиона смеётся. Пусть и коротко. Её смех, как утренняя роса на стебельках: надавишь чуть сильнее — и превратится в ничто. Но он есть. А значит, смеяться она всё-таки ещё умеет. Джинни тянет её на танцпол, и Грейнджер позволяет себя увлечь. Она расслабляется, и ритмичные пульсации практически сразу захватывают движения тела. Музыка диктует ей отпустить себя, и Гермиона подчиняется, прикрывая глаза. Потому что соблазн повернуть голову к тому самому столику слишком ощутим, как и пристальное внимание серых глаз, которое (ей очень хочется верить) она себе не выдумала. «Только не смотри туда», — приказывает себе Грейнджер, ведя ладонями по обожжённой жаром коже в такт ритму. Она чуть откидывает назад голову, зарываясь пальцами в волосы, и, кружась, оборачивается к подруге. Уизли одобрительно подмигивает ей, и Гермиона улыбается. Ей нравится, что музыка звучит настолько громко, что превращает потоки мыслей лишь в отголоски глухого эха. Нравится, что единственное, на чём сосредотачиваются ощущения, — скатывающиеся между лопаток кристаллики пота и тепло собственных пальцев на раскалённых участках тела. Гермиона не думает о том, как выглядит, и только танцует. Плавно, изящно и, может быть, даже сексуально. Он всегда говорил, как ему нравилось, какой податливой она становилась в постели, и Грейнджер мысленно злорадствует, надеясь, что, смотря на неё, он вспоминает о ней и их сексе. Она специально ведёт руками по своим бёдрам к талии, так же, как когда-то водила по его коже, оставляя на ней красные полосы. Оборачивается и слегка выгибает позвоночник, как делала почти по инерции, когда он ставил её на четвереньки и доводил до исступления. Снова зарывается в волосы, представляя, что это его длинные и мозолистые пальцы стягивают пряди у корней и наматывают на кулак. Да, ей всё это нравится. Эта лёгкость и свобода. Эта почти нагая душа, прикрытая лишь кружевным бельём и пайетками её блестящего платья. Всё это снова ощущается так, как будто у неё больше ничего не болит. Как будто апрель никогда не наступал. Грейнджер замирает, когда вдруг чувствует на своей талии чьи-то руки и тихий шёпот: — Не возражаешь? Этот голос не такой низкий и хриплый, который за полсекунды уже успела нарисовать фантазия, а руки мягче, как и прикосновения, но Гермиона закидывает голову на менее жилистое плечо и кивает. Он очень даже симпатичный и пахнет приятно — чем-то древесным и лёгкой кофейной горчинкой. Он держит её уверенно, но без давления, оставляя пространство, если она захочет отстраниться. Вежливый. Джентльмен с идеальным британским акцентом. Его руки даже не опускаются чуть ниже, будто приклеились к талии, и это, наверное, должно ей понравиться, но воображение протестующе подкидывает образы того, чьи ладони всегда слишком бесцеремонно и нагло бродили по её телу. Его пальцы всё-таки соскальзывают чуть ниже, но осторожничают, когда чертят пунктирную линию, спускаясь от тазовых косточек к бёдрам, и Гермиона улыбается ему, заглядывая в глаза. Они у него красивые. Но не серые. А значит, недостаточно красивые, если их темнеющим зрачкам не хотелось повиноваться. Просто глаза. Приятные, добрые. Но без того мрачного дна, в которое опускаешься с собственноручно связанными конечностями. — Гермиона, — говорит она, когда их лица приближаются на мгновение. — Роджер, — отвечает он, и его улыбка мягче, чем ей хотелось бы. Ну ещё бы, ведь это именно улыбка, а не высокомерная ухмылка. Она не поворачивается в ту сторону, но чувствует — он всё ещё смотрит. Его взгляд царапает. Полыхающие яростью глаза загоняют раскалённое лезвие под кожу и оставляют надрезы, такие тонкие, что поначалу почти не чувствуются, но чем больше их становится, тем острее Грейнджер ощущает, как тело словно иссушается от отсутствия в нём крови. Он всё из неё выкачал, вырезал, а вены выдернул, как какой-то шнурок из-под кроссовок, намотал на горло и с садисткой ухмылкой остался наблюдать, как она отсчитывает количество своих последних вдохов. Что-то сдвигается в сознании — как будто приоткрытую форточку выносит ветром, и сквозняк сносит тщательно структурированные по полочкам мысли, снова оставляя после себя лишь хаос и беспорядок. И Грейнджер замирает — почти незаметно для окружающих, — но ей этого достаточно, чтобы почувствовать, как тонкая трещинка начинает плести паутину из сколов. Она глубоко вдыхает, стараясь зацепиться за музыку и тепло чужих рук на талии. За реальность. Но сознание словно мстит ей за что-то и подкидывает образ: холодные пальцы, которые сейчас бы не ласково поглаживали, а лапали; голос, от пошлых обещаний которого по позвоночнику бы бежал электрический ток; глаза, которые могли посостязаться с Авадой по степени беспощадности. Грейнджер моргает и поднимает расфокусированный взгляд на Роджера. Натягивает улыбку. И продолжает играть в свою любимую игру «у меня всё в порядке», и, похоже, в этот раз у неё даже получается выиграть. Ведь парень улыбается в ответ и чуть склоняется к её уху с многообещающим предложением: — Позволишь угостить тебя чем-нибудь? Годрик. Почему ты такой милый? И почему меня это ни черта не цепляет? — С радостью. Толпа вокруг них как липкая патока. Громкая, вибрирующая под кожей, пахнущая потом, дорогим алкоголем и возбуждёнными телами. Грейнджер делает вдох и позволяет Роджеру вести себя через танцпол к бару с переплетёнными в замок пальцами. Она оглядывается на Джинни и Луну, но подруги слишком увлечённо подпевают знакомым мотивам, чтобы заметить её исчезновение. Гермиона крепче перехватывает чужую руку и шагает вперёд, смотря только перед собой и ни на дюйм в сторону. Насколько это вообще возможно при трясущихся ногах, она уверенно лавирует между телами, неоновыми вспышками света, раздражающими сетчатку, и, только облокотившись о холодный мрамор барной стойки, облегчённо выдыхает. Лёгкие дрожат так, будто она прошла не никчёмные двадцать метров, а пробежала марафон. Роджер спрашивает у неё что-то о предпочтениях в выпивке, говорит подождать его, пока он подберётся поближе к бармену, на что Гермиона лишь кивает. Она остаётся одна. Зажатая людьми со всех сторон. Шум вокруг гулкий, вибрации музыки пружинят по внутренним органам, а глаза адски щиплет от дыма — он будто специально задерживается под потолком, чтобы осесть на ресницах. Но это всё ничтожно меркнет на фоне его преследующего взгляда. Взгляд её персонального демона скребётся изнутри. Он прячется в отблесках света, в проходящих мимо мужчинах, в каждом незнакомом лице. Он мерещится. Он — везде. Серебристый. Хищный. Изучающий. Гермиона прикрывает глаза. Его образ под веками отражается всё равно что ослепляющие вспышки. Пространство сужается. Тела прижимаются плотнее, и вдруг всё становится слишком невыносимо. Чья-то мужская рука слишком близко — Грейнджер вздрагивает. Чужая кожа теснит её плечи — она отшатывается. Гермиона жадно глотает воздух, морщась, и делает шаг назад, готовясь почти сорваться к выходу из этого чёртового клуба, когда у уха снова раздаётся… — Я из-за шума так и не разобрал, что ты любишь, поэтому взял тебе какой-то девчачий коктейль, — по-доброму улыбается Роджер. — О, вообще-то я не очень люблю коктейли. Предпочитаю… — Виски. Она предпочитает виски. Голос Грейнджер гаснет в горле, так и не добравшись до конца фразы. Слова ломаются, оседают в груди густой массой, потому что точно в замедленной съёмке на барную стойку перед ней опускается тяжёлый бокал. Плотное золотистое содержимое чуть вздрагивает в стекле. А затем всё внутри сжимается в тугую пружину. Голос. Надменный, насмешливый и шероховатый в своей грубости. Пальцы. Длинные. Бледные. С холодным металлом колец на изящных фалангах. Слегка расцарапанные костяшки. И почти незаметная татуировка на изгибе запястья, которую она помнит до судорог в бёдрах. Ведь так часто её целовала. Гермиона не поднимает глаз. Не может. Потому что стоит ей только поднять взгляд, и мир рухнет на голову обломками её «со мной всё в порядке», а после осевших пылью мыслей останется только обнажённая и грязная правда, что ни черта она не в порядке. Гермиона шумно вдыхает, и ей хочется стянуть с себя кожу, потому что она слишком быстро впитывает его запах. Виски. Сандал. Едва различимая нота табака. И мята. Всегда это чёртово послевкусие его мятной жвачки, от которого выворачивало, потому что слишком несло воспоминаниями. О том, как она любила целоваться с ним именно после этих жвачек, ведь терпеть не могла горький вкус его сигарет, и он специально покупал себе по пачке тянучек, чтобы ей было приятно. Потому что иногда он умел быть заботливым. Не в открытую — нет, тогда бы между ними всё было слишком просто. Понятно. А в своих кривых, изломанных жестах. В том, как наутро обрабатывал специальными мазями места, где перебарщивал ночью до синяков, как промакивал ваткой следы от укусов на её шее, словно пытался стереть свою вину вместе с засосом, как смазывал внутреннюю часть бедра волшебным бальзамом, будто это не он пару часов назад трахал её так безбожно, что к утру она оставалась лишь бездумной оболочкой. Гермиона вжимает ногти в ладони. Больно. Но боль в её случае — якорь в реальность. Она поднимает глаза. И встречает взгляд. Серебристый. Леденящий. — У тебя всё так же дрожит подбородок, когда ты пытаешься не заплакать, — говорит он тихо, даже ласково. И её сердце срывается в глухой гул. Потому что он говорит это так, как никто другой не умеет. Потому что достаточно лишь знакомого прищура, вздёрнутого в ухмылке уголка губ и обволакивающей связки хрипотцы, чтобы ноги вдруг стали ватными, как будто она снова та девочка из Хогвартса, споткнувшаяся перед ним с книгами в библиотеке, когда всё только начиналось. — Я не просила виски, — выходит из неё едва разборчивое бормотание. — Но без него вряд ли выдержишь этот вечер, — говорит он и всем видом показывает абсолютную уверенность в своей правоте. А потом добавляет тихо, но это уже кажется, ей почудилось: — Или меня. — Эй, Гермиона, всё нормально? Нет. Роджер говорит что-то ещё, но она слышит только бас, выстукивающий в рёбрах тревожный марш, похожий на сердечный приступ. Она видит боковым зрением непонимание в глазах парня. Но ей уже плевать. Он — не тот. И, кажется, Роджер и сам это понимает, или его спугивает легко считываемая угроза в серых глазах, потемневших до графитового оттенка, потому что он растворяется в толпе слишком быстро. — Какие у тебя пугливые ухажёры, — произносит он, посмеиваясь так, будто озвучил какую-то остроумную шутку. — Ты пугаешь не только их. Грейнджер винит алкоголь в том, что он слишком быстро развязывает ей язык. Но тонкий голосок подсознания нашёптывает, что опьянение тут ни при чём. Она пьяна, но не алкоголем. Дело в нём и его дурном влиянии на неё. Так было всегда. Ему всегда было достаточно лишь пристально приглядеться, чтобы правда начинала сыпаться, как и ничтожные остатки её гордости в его ногах. — А кого ещё? Он склоняется ближе, и мятное дыхание ошпаривает ей кожу. Грейнджер закусывает губу и отводит глаза в сторону, когда шёпотом, который, она надеется, Малфой не услышит, признаётся: — Меня. Драко хмыкает в ответ — медленно, на выдохе, будто смакует её слова на языке и пробует вкус каждой буквы. Он осматривает её сквозь ресницы, с ленцой хищника, знающего, что добыча уже попалась в капкан и осталось лишь вытащить её из ловушки. Малфой протягивает руку к её лицу, и пальцы мягко касаются подбородка — чуть тёплые, пахнущие сигаретами и чем-то неуловимо мужским. Он проводит большим пальцем вдоль линии её челюсти, будто отмечает границы дозволенного, которые сам же и собирается нарушить. И Грейнджер тянется к его ласке, прикрывая дрожащие ресницы, когда пальцы начинают вырисовывать известные лишь ему узоры на маленьких трещинах её губ. Её всю трясёт. Как наркомана в завязке, в руках которого вновь оказался заветный мешочек с белым порошком. Её дыхание сбивается. Становится надломленным и судорожным, лёгкие будто забывают, как работать, когда его прикосновения обволакивают кожу привычным жаром. Он не прикасается к ней по-настоящему. Пока нет. Пока не заслужила. Но этого почти-касания достаточно, чтобы органы внутри защекотало, как будто кто-то влил в неё тысячи мыльных пузырьков и разом лопнул каждый. Она хочет сорваться. И поцеловать его запястье. Позволить ему втолкнуть пальцы ей в рот и облизать языком каждый. Закричать. Заплакать. Застонать. Но Грейнджер просто стоит у края обрыва, отсчитывая секунды до падения в пропасть, где он, как всегда, не окажется вовремя рядом, чтобы поймать. И дрожит, понимая, что, как всегда, разобьётся. Как тогда, в библиотеке, когда он впервые поцеловал её с такой яростью, что на следующий день друзья спрашивали, что с её губами. Как потом — в его спальне, из которой она выходила с гематомами не только на теле. Как всегда — когда между ними снова вспыхивает то, чему не придумали названия. Слишком больно для любви. Слишком красиво для ненависти. Но это «слишком» — было единственным, что заставляло её чувствовать себя живой. Как и сейчас… предательски оживающей. — Ну-ну, Грейнджер, а как же хвалёная гриффиндорская храбрость? Осталась в переулке, где её позже смыло дождём. Или ты отнял её у меня, как и всё остальное. — Я… — она не знает, что хотела сказать, получается в любом случае слишком жалко. Гермиона поднимает ресницы и каким-то образом выдерживает его испытующий взгляд — так смотрят, когда просчитывают, в какой угол лучше загнать жертву. И придушить прямо там. На месте. Не оставляя подозрений и следов преступления. — Чего ты хочешь от меня, Малфой? — её попытка вернуть голосу твёрдость, а телу — самообладание такая же ничтожная и слабая, как… как она. — Смотря, что ты можешь мне дать. Всё, что потребуешь. — Пощёчину? Ухмылка на его лице становится задорной. Выдаёт, что он пьян. — Рискни, если не боишься последствий, — лениво протягивает он, всматриваясь в её мимику блестящими глазами. — Страх — не единственное чувство, которое ты во мне вызываешь, — говорит она едва слышно. Но он всегда её слышит, даже когда шёпот исходит из-под кожи. Драко приближается. Настолько, что ей приходится запрокинуть голову, чтобы продолжать накалять их зрительный контакт. Его рука всё ещё поглаживает её лицо — всё такая же тёплая, но теперь чуточку напряжённая. Он будто прислушивается к её ощущениям пальцами, прикосновениями считывает каждую эмоцию. — Неужели? А трясёт тебя так из-за… дай подумаю, — он деланно вскидывает глаза к потолку, изображая задумчивость. — Наверное, из-за холода, да? — Нет, не из-за холода. — Потому что с тобой я горю. — Но ты ошибаешься, если думаешь, что я дрожу от страха. Потому что я просто… — Грейнджер сглатывает. — Я просто устала, Драко. Малфой отстраняется на сантиметр, изучающе прищуриваясь. Его рука медленно опускается вниз — чуть сжимает шею, царапает ногтями ключицы и ласкает пальцами ложбинку между грудями, где сердце (оказывается, оно там всё ещё есть) пытается пробить дыру в груди, чтобы вырваться к владельцу, что оставит из неугомонного органа лишь кровавые ошмётки. А ей потом всё сшивать… Опять. — Устала хотеть меня? Грейнджер напарывается на его ухмылку. Язвительную. Порочную. Которая подходит ему так, как ни одному человеку на всём белом свете. Она — его персональный аксессуар, который он никогда не забывает с собой захватить перед выходом из дома. — Устала выбирать между болью и… болью. Ты не даёшь вариантов. — Потому что вариантов нет, Грейнджер, — его голос почти ласковый, но в этой бархатной интонации звучит ядовитый интерес, как у зельевара, капающего зелье на рану, чтобы посмотреть, как именно она загниёт. — Мы — не о выборе. Мы — о приговоре. Гермиона чувствует, как его слова проходят током по позвоночнику и ударяют зарядом в солнечное сплетение. Она подаётся вперёд, но Малфой продолжает удерживать её на месте, силой вжимая пальцы в подбородок. В висках гудит кровь, и каждый её удар отзывается между ног, прокладывая путь к той знакомой горячей волне, которую она не может заморозить логикой и удержать стыдом. — Не смотри на меня так, — Малфой обводит пальцем контур её губ, задерживаясь на трещинке в уголке рта, — а то подумаю, что скучала. — А если скучала? Он прикусывает нижнюю губу, будто сдерживает очередную колкость. Но у него не выходит. — Тогда ты глупишь, если всё ещё скучаешь по мне. — А ты по мне не скучаешь? Её голос почти спокоен, но за этой маской — зыбкий ком, собравшийся в горле. Малфой смотрит на неё дольше, чем надо. Дольше, чем можно. И это молчание говорит гораздо больше любых слов. Потому что в его глазах — ответ. В этом блеске на дне стальных зрачков, в едва заметном подрагивании желваков, в том, как его пальцы замирают у её губ, будто в следующий момент он может сорваться вместе с ней с обрыва, где на этот раз они разобьются вместе. — Если стою сейчас перед тобой, а не лежу в постели с ней — как думаешь? И это звучит как исповедь. Без прикрас. Без его любимого пафоса. Глухо, сдавленно, так честно, что тяжесть его признания перемалывает кости, оставляя от них только прах. Как будто его слова — это не пустой воздух, а брошенный со всей силой в грудь булыжник. Или хуже — ключ, которым он снова открывает дверь, которую она запечатывала гордостью и обидой. «Если стою сейчас перед тобой…» — и разве это не то, что она так хотела от него услышать? Когда прокручивала перед сном сценарии в голове, в которых он возвращался к ней и просил о ещё одном шансе. Насколько ничтожно, что лишь слов, не подкреплённых никакими действиями и обещаниями, ей достаточно, чтобы снова принять его? — Тогда почему оставил меня? — её голос садится так, будто кто-то вспорол тонким лезвием связки, потому что каждое слово царапает изнутри почти физически. — Может, расставание было всего лишь прелюдией? — Драко ощутимо стискивает её подбородок двумя пальцами и склоняется ближе к губам, обдувая вскрывшиеся трещинки (нет, не на губах) пощипывающим дыханием: — Чтобы сегодня, когда ты попросишь показать, как сильно я по тебе скучал, нам обоим было охуительно хорошо? И Грейнджер почти падает, почти делает этот шаг назад перед пропастью, в которую летела все эти месяцы без него, но чувствует, как его рука оттаскивает её от края в последний миг, и вместо падения где-то в костном мозгу взрывается вспышка надежды. Она знает, что это не спасение, а какая-то новая, более изощрённая форма его любимых издевательств над ней — оттянуть неизбежное, чтобы потом самому её столкнуть. Она знает, что ничем хорошим это не закончится, но почему-то позволяет ему крепче стиснуть её ладонь и вести через толпу к чёрному ходу. Гермиона оглядывается назад в поисках знакомых макушек подруг. Нет, не чтобы предупредить их не волноваться за неё. Если бы Джинни только узнала, за чьи пальцы Грейнджер отчаянно цепляется, она бы скорее отрубила ей руку, чем позволила снова уйти с ним. А потому она оборачивается, лишь чтобы перепроверить — останется ли её очередной побег с ним, за ним, незамеченным. — Куда ты меня ведёшь? — спрашивает она не потому что хочет знать, а чтобы он снова посмотрел на неё. — Туда, где тебе снова станет насрать на их мнение о нас. … где ты наконец перестанешь оглядываться, притворяться кем-то другим ради их одобрения. — Ко мне, — отвечает он наконец, когда они выходят через дверь в сырой переулок. И Грейнджер накрывает дежавю. На календаре снова апрель, они снова в том переулке, и его голос режет безжалостнее проклятия, а стены кажутся всё ближе — пока Малфой стоит на расстоянии вытянутой руки, кирпичи уже упираются в плечи и всё давят, и давят, пока не делают из неё лишь серую тень под подошвой его ботинок. Дождь снова хлещет пощёчинами, а на губах вкус его равнодушия. Вкус, который она чувствовала потом неделями, запивая его вместе с кофе и пачками успокоительных, пока стискивала подушку, потому что только она могла выдержать её молчаливые рыдания. Малфой смотрит на неё выжидающе. Наверное, и сам догадывается, о чём она сейчас думает, а потому лишь молча протягивает ей руку. На его лице появляется выражение, которое она раньше назвала бы насмешкой. Но теперь Гермиона знает: это скорее приглашение. Или, возможно, вызов. На который она слепо ведётся. Не спеша вкладывает руку в ладонь, чувствуя, как дрожь внутри стихает, уступая место чему-то новому. Лёгкости, азарту… предвкушению? Но, как и всё с ним, эта лёгкость — иллюзорная. Ведь, когда его губы обрушиваются на неё так, словно поцелуй — это не ласка, а способ уничтожения, Грейнджер ощущает знакомую тяжесть, наполняющую этот хрупкий сосуд внутри неё до краёв. Стекло не выдерживает всё, что внутри бурлит, пока он истязает её рот языком, а тело — жадными прикосновениями, и из маленьких трещинок хлещут остатки здравомыслия. И в этот момент, когда реальность между ними трещит по швам, он целует её сильнее — не глубже, не нежнее, а именно сильнее, будто пытается затянуть внутрь себя. Грейнджер стонет. Губы Малфоя становятся якорем, и она цепляется за него всем, что у неё осталось. Он притягивает её тело с такой силой, что, кажется, земля под ногами сдаётся первой и исчезает, потому что Гермиона снова падает, но, Мерлин свидетель, в этот раз они хотя бы летят вместе. Гермиона не сразу замечает, когда окружающий мир начинает распадаться. Пространство сминается, как её платье в его кулаке, а воздух вокруг них трещит уже не столько от желания, сколько от магии. Один «щёлк», и знакомый крючок аппарации подцепляет её за пупок. Они исчезают из этого чёртового переулка прямо в поцелуе. Он держит её за талию, впившись в губы, и даже в тот миг, когда всё вокруг выворачивается наизнанку, Малфой не отпускает. Напротив — тянет ближе, почти вдавливаясь в неё, будто перемещение само питается их жаром. Всё вокруг взрывается воронкой магии, а они — в её эпицентре. И вот — они уже там. В его квартире. Где пахнет сигаретами, сексом и нарушенными клятвами. Адреналин всё ещё фонтанирует под рёбрами, и это единственное, что сдерживает её от желания разрыдаться посреди места, кишащего общими воспоминаниями. В его квартире даже воздух, казалось, помнит, как она стонала его имя, а каждый предмет — свидетель их очередной ссоры, закончившейся криками, слезами и разбитой посудой. — Вот по этому я скучал, — хрипит Малфой, отрываясь, лишь чтобы переключиться на истязание её оголённой шеи. — Как каждый поцелуй с тобой ощущается первым. Он сжимает ладонью её задницу и толкает к шероховатой стене. Гермиона больно ударяется затылком, но сдерживается и только позволяет ему сильнее вдавливать её телом, будто если они дольше и ближе простоят рядом — тем больше вероятность, что окончательно срастутся друг с другом. Она сдавленно стонет ему в губы и вжимает его в себя, слыша треск воротника рубашки от силы натяжения. Его ладони ползут уже выше острых коленей, как будто проверяют, где заканчивается её сопротивление (а оно когда-нибудь было?) и начинается желание. Он стискивает её бедро и закидывает на свою ногу, Грейнджер трётся о его пах и выдыхает в губы… — Я хочу тебя. … ощущая кожей, как он сильнее ухмыляется. — М-м, да? Что бы сейчас на это сказали твои подружки? — протягивает Малфой с нескрываемой насмешкой, и Грейнджер чувствует влажный след его языка на нёбе, а затем как кончик выныривает и стирает остатки липкой помады. Он вглядывается в её лицо, и Гермионе даже не хочется думать, как она сейчас выглядит. Хныкающая от неторопливых, специально едва ощутимых прикосновений ладоней к подпалённому телу, раскрасневшаяся, с искусанными, распухшими от поцелуев губами и задранным до талии платьем. — А твоя невеста? — Тушé. Драко хмыкает, пока она облизывает его губы языком, и одним резким движением срывает платье на пол, оставляя на её теле лишь собственные глаза и кружевное бельё цвета… — Слизеринский зелёный, — его губы расплываются в плотоядной усмешке, а пальцы подцепляют тонкие лямки трусов. Не отводя от неё взгляда, он чуть оттягивает их и резко отпускает, ударяя эластичной тканью по мягкой коже. — Изумрудный зелёный, — огрызается она, раздражаясь, что он, как обычно, причисляет всё к своему бывшему факультету. — Одно и то же, — закатывает глаза Малфой и повторяет шлепок лямкой по другому бедру, и на этот раз Грейнджер не выдерживает и ахает. — Думала обо мне, когда его покупала? Гермиона молчит. Малфой пристально смотрит на неё, пока медленно скользит рукой по округлым ягодицам и притягивает её к себе так близко, что у Гермионы не остаётся выбора, кроме как вцепиться ногтями в его плечи. «Только чтобы удержать равновесие», — нагло врёт она сама себе, пока уже водит тактильно изголодавшимися руками по его мускулам. — Или трахалась в этом белье с кем-то другим? Годрик, он издевается над ней? Она даже смотреть на других парней не может, не выискивая в них его черты, о каком сексе речь? — Возможно. — Грейнджер, — рычит он и сильно стискивает ягодицы, заставляя её зашипеть скорее от удовольствия, чем от боли. — А что, ты думал, я буду сохранять целибат, пока ты развлекаешься на всех поверхностях Мэнора со своей невестой? — Астория… она… — Заткнись, — шипит она и тянет его за шею на себя, впиваясь в губы. Она собирает кончиком языка вкус терпкого виски и невысказанных слов и заталкивает их так глубоко, чтобы те так и остались лишь его неозвученными мыслями. — Не смей произносить её имя. Только не сейчас. — Ответь на мой вопрос, — не уступает Драко, прикусывая её губу и так сильно оттягивая, что Грейнджер не сомневается — завтра она обнаружит на розовой коже след. Малфой зажимает её подбородок, силой отрывая от себя, и смотрит так проницательно, что Грейнджер чувствует себя голой. Но не буквально. Драко снимает одежду с души, оставляя уязвимой и подчинённой. Гермиона упрямо молчит, и тогда он применяет запретное — разворачивает её к стене, надавливает на спину, заставляя прогнуться в позвоночнике, и замахивается звонким шлепком по ягодицам. — Скажешь или будем вместе считать, сколько мне понадобится шлепков, чтобы твоя задница стала по-гриффиндорски красной? — издевательски протягивает он, и Грейнджер даже не нужно смотреть, чтобы знать, как надменно он сейчас ухмыляется. Она закусывает губу, специально изводя его терпение, и жмурится, когда ещё один шлепок распускает жгуче-алое соцветие под кожей. Драко спускает с её ног кружево, нежно оглаживает правую ягодицу, ещё не тронутую, и замахивается по ней. Гермиона стонет, по инерции сильнее выгибается позвоночником, трясь о его выпирающую ширинку. Малфой шумно выдыхает или усмехается — тяжело определить, пока твоё лицо буквально вдавливают в стену, — когда она сама чуть отталкивается от стены поступательными движениями и пачкает смазкой его наверняка дорогущие брюки. Гермиона открывает рот, но вместо слов издаёт только тлеющий на губах стон, когда его ладонь выбивает из неё воздух вместе с остатками выдержки. — Д-да. — Да? Шлепок. — Да, чёрт возьми, думала о тебе! — срывается она и пытается высвободиться, но он сильнее надавливает, пригвождая к стене. Грейнджер рычит и сжимает ладони в кулачки, игнорируя его смешок. — И покупала я его еще… — Она сглатывает. — Ещё до того, как ты меня бросил. Ты должен был увидеть его в свой день рождения. Малфой замирает, и она чувствует, как его мозолистая ладонь зависает в дюйме над кожей бедра. Воздух вдруг становится вязким, но уже не от похоти. Драко не двигается и не говорит. Но Грейнджер чувствует, как напряжение прокатывается взрывной волной по его телу, от грудной клетки к плечам, к пальцам, так и застывшим на её коже в нерешительности. Гермиона срывается на смех. Надломленный, надрывный. — Сюрприз, Малфой, — сквозь зубы цедит она. — Оно лежало в шкафу, под твоими футболками. Слизерински зелёное, кружевное… и совершенно бесполезное, как оказалось. Грейнджер поворачивается к нему, отталкиваясь от стены, и смотрит в нечитаемое выражение лица, но ей удаётся разглядеть в нём крупицы чего-то отдалённо напоминающего… сожаление? Нет, это вряд ли. Он не способен на такие эмоции и своими следующими словами, привычно защелкнувшейся на лице маской безразличия, только подтверждает её мысли. — Но ведь этот подарок всё ещё принадлежит мне, да? — И они оба понимали, что речь сейчас была не о чёртовом комплекте нижнего белья. Малфой подкрадывается к ней с ленивой, хищной неспешностью, вновь подцепляя её лицо за подбородок. — Потому что я обожаю разрывать упаковки и оставлять после них лишь клочья. Она невольно вздрагивает от этого тембра, хриплого, пропитанного угрозой или обещанием. — И я никогда не забываю, когда что-то или кто-то принадлежит мне, — шепчет он и склоняется к уху, прикусывая мочку зубами. — Даже если оно думает, что стало свободным. Его рука соскальзывает с подбородка к шее и сжимает её с такой силой, что Грейнджер всхлипывает. Малфой ухмыляется и с блеском в глазах следит за собственными пальцами, что поглаживают нервно дёргающееся горло. Потом вдруг отпускает. Не резко — мягко. Почти ласково поглаживает яремную ямку. Даёт ей надышаться, а когда захочет — снова перекрывает воздух. И речь не о том, что он делает с ней конкретно в этот момент. А в том, что такой была вся их суть. Он приходил, забирал всё, что она могла ему дать, и уходил до следующей дозы. Именно такими они были: она дышит — когда он разрешит. Живет — только когда он рядом. А её мнимая свобода — лишь губительная иллюзия. Гермиона поняла это давно. Слишком давно, чтобы всё ещё отрицать. Ещё до того, как подруги впервые стали аккуратно подводить разговор о неправильности их отношений. Малфой был не просто парнем, в которого она была влюблена до дрожи в коленях. Он отравлял её сознание, а рецепта с противоядием у неё не было. Он знал, где правильно надавить, чтобы она сломалась, но выглядело это как экстаз. И это никогда не было только про секс. Это про его власть над ней. Про её нужду в нём. Про то, как он входит в её голову, даже раньше, чем в тело. Как он живёт внутри неё не квартирантом, а чёртовым хозяином. Он просто берёт. Потому что может. Потому что она позволяет. Потому что уж лучше задохнуться от его рук, чем научиться заново дышать с кем-то другим. Его серебристо-ледяные глаза, в которых сейчас клокочет собственнический инстинкт, вспарывают её грудную клетку и заполняют жаждой и потребностью. А потом они оба срываются, и Грейнджер не успевает понять, кто тянется первым, но к тому моменту, как она оставляет на его губах свои отпечатки ДНК, его руки уже подхватывают её с той самой смесью требовательности и жадности, с которой рвутся на поверхность вшитые под кожу чувства. Пальцы вжимаются в её бёдра, тянут вверх, заставляя ноги обвиться вокруг его талии, как будто между ними нет больше ни сантиметра пространства и, Мерлин, никогда не было. — Сколько… — выдыхает она в паузе между поцелуями, которые оставляет на каждом доступном участке лица, пока он сдирает лямки лифа с её плеч. — Сколько раз я представляла, как ты… — Точно не столько же, сколько я. Гермиона срывает с него рубашку, путаясь трясущимися пальцами в пуговицах, пока не оказывается сброшенной на диван. — Здесь всё пахнет тобой, — выдыхает она, оглаживая руками старый кожаный диван и смотря на кружку на столике, из которой любила пить кофе по утрам. Он нависает над ней сверху и горячим шёпотом ошпаривает её ушную раковину: — Здесь всё пахнет нами. — Она… Ты… — Грейнджер хрипит, когда пытается задать вопрос, на который не хочет знать ответ: — Она когда-нибудь была… — Нет, — выдыхает он и упирается в её лоб своим. — Это только наше место. Гермиона часто, отрывисто кивает и, только когда его пальцы опускаются на её лицо, чувствует на коже слёзы. Она плакала? Что ж, это было настолько естественно с ним и без него, что её тело уже перестало воспринимать слёзы как острую реакцию на него. С Драко или без него — она плакала одинаково. Только разница была в причине. С ним — от силы чувств, которые не помещались в грудной клетке. Без него — от тишины, когда его голос в голове звучал всё тише, но от этого не становилось легче. Она шмыгает, смаргивая с ресниц влагу, которую он спешит стереть своими губами. Малфой целует её непривычно нежно, и от этого ей хочется расплакаться почти навзрыд, ведь он так редко был таким с ней. Гермиона не хочет представлять, какой он сейчас с Асторией. Улыбается ли он ей мягко или ухмыляется в своей жестокой манере, засыпает с ней в обнимку или на разных сторонах постели, после секса молча встаёт и уходит или остаётся «нежиться». Но мозг срабатывает на опережение, и в голове уже калейдоскоп сцен, в которых он дарит Гринграсс всё своё тепло, а ей отщипывает лишь никчёмные крупицы. Которые Грейнджер годами собирала как проклятая, ловила их на кончиках пальцев, как он собирал сейчас её слёзы, надеясь, что, если сложить их вместе, — получится что-то настоящее. Гермиона бы хотела спросить: «С ней ты всегда такой? Тоже целуешь вот так? Дышишь в затылок после? Держишь за руку не потому, что надо, а потому что не можешь иначе?». Но она не спрашивает. Потому что боится ответа. Потому что знает — он может соврать. Или, хуже, сказать правду. И всё, что ей остаётся, — вдохнуть родной запах и прижаться губами к вытатуированной змейке на запястье, представляя, что он снова принадлежит только ей, а помолвочное кольцо на его пальце — всего лишь побрякушка. — Каждый раз, когда я пытался выкинуть тебя из головы, ты подбиралась во снах, Грейнджер. Ты — ёбаная заноза в моём сердце. Я всё задавался вопросом, что в тебе такого, что меня никак не отпускает, и каждый раз ответ был одинаковым, — он берёт паузу и, понижая голос до мрачной интонации, выдыхает ей в губы: — Ничего. Гермиона закрывает глаза, вдох гаснет в груди. И она чувствует, как солёная капля тает на коже. — Но какого чёрта в других это ничего не цепляет. — Драко… — Грейнджер облизывается и касается пальцами его лица. Слова повисают в воздухе, потому что она так до конца и не понимает, что хотела сказать. — Скажи, почему из нас двоих член у меня, но оттраханным до души чувствую себя я? — шипит он, перемещая ладонь с её талии на грудь, и так грубо сжимает, что она хнычет. Её губы трясутся, глаза блестят от слёз, но тело выгибается навстречу, как будто каждое его слово и действие — ползущий по артериям наркотик. Как будто ей нужно больше этой боли, этой голой правды и обречённой, разделённой на двоих зависимости. — Что ты со мной сделала, а? — продолжает он, рывком прижимая её настолько близко, что между их телами не остаётся ни миллиметра. Она ёрзает, потираясь о его голую грудь своей на чистом инстинкте. А Драко ловит её затуманенный взгляд, и в нём Гермиона распознаёт только необузданную ярость и почти животную дикость. Грейнджер не выдерживает этих эмоций в пугающе почерневших глазах и закрывает свои. Снова тянется за поцелуем, нарочито нежно и медленно проходясь языком по кромке его белых зубов. — Не закрывай глаза, — рвёт он поцелуй, больно кусаясь до образования капелек крови на трещинах. Малфой слизывает каждую. — Смотри. Смотри, во что ты меня превратила. — Ты разнёс меня к чёртовой матери, Драко, — шепчет она надрывно. — И я… я до сих пор не понимаю, хочу ли оттолкнуть тебя или раствориться в тебе, как раньше. Но знаю точно, что второго ты не заслуживаешь. Никогда не заслуживал, а я почему-то снова здесь, в этой грёбаной квартире, лежу голая под тобой. — Ну значит, пора сделать выбор, Грейнджер, — Драко закидывает руку над её головой и вкрадчиво произносит: — Либо уходи от меня, либо останься. Уходи от меня… Как будто это она была той, кто всегда возвращался. — Если останусь, — и то, как Гермиона говорит… Это не голос, а пепел в горле, — ты должен поклясться… — Чем? — Мною, — она на грани мольбы. — Что не дашь мне снова раствориться в тебе без остатка. — Если ты останешься, в этот раз мы сделаем это вместе, — выдыхает он обещание, в которое она снова зачем-то верит. — Клянусь. Драко мажет по её губам и вдруг резко поднимается с неё. Грейнджер хнычет от соскользнувшего с неё одеялом тепла его тела и тянется к нему, но Малфой специально отходит дальше и довольно ухмыляется, наблюдая, как она нетерпеливо ёрзает на диване. Он подходит к краю и с напускной нежностью произносит, когда чуть склоняется к ней: — Хочешь кончить со мной сегодня, да? Грейнджер возмущённо выдыхает воздух, потому что… а разве это не очевидно? Но, быстро сообразив, какую игру он затеял, только кивает. — Надо заслужить, — почти мурлычет он, очерчивая глазами линии на её обнажённом теле. Он не дотрагивается, только смотрит. А взгляд у него в этот момент как у хищника, который уже загнал добычу, но не добивает её, а лишь наблюдает, как она истекает кровью и медленно оседает перед ним сама. Как будто его главное удовольствие — не в обладании, а в уничтожении её достоинства, которого в ней и так уже почти не осталось. Его взгляд не просто жадный — он смакующий. И Гермиона действительно ползёт к нему не только телом, но и душой. Разбивается об острые грани внутри него, когда он снова берёт её в плен, а она снова не сопротивляется. — Давай, Грейнджер, — говорит он, откидывая её растрепавшиеся волосы от лица, когда она подползает к краю дивана. — Умоляй меня, как будто я — твоя последняя молитва. — Пожалуйста, — выдыхает Гермиона и не узнаёт звучание собственного голоса. Забавно, она и забыла, какой жалкой и никчёмной становится, когда он начинает говорить с ней… так. — Что-что? — картинно прикладывает он ладонь к уху и склоняется ближе. — Не расслышал. — Пожалуйста, Драко, — громче повторяет она, но связки трясутся от подчиняющего каждую клеточку возбуждения. — Что я должна, чтобы ты… — Будешь послушной? — Как всегда. — Останешься со мной? — Всегда остаюсь, а ты уходишь. Она кусает губу, напрягаясь в ожидании, и Малфой это видит — как каждая мышца на её теле пульсирует от едва сдерживаемого желания. — Встань на четвереньки, — произносит Драко ровно, бесстрастно, но ей кажется, что в этих словах только что прозвенел её приговор. Ведь она так часто раздирала колени в мясо, оставляя ими кровавые следы, по которым он всегда находил обратный путь к ней. Она начинает поворачиваться, но он тормозит её: — Нет, лицом ко мне. Грейнджер послушно упирается ладонями и коленями в кожаную обивку дивана, чувствуя, как она начинает прилипать к вспотевшим участкам кожи. Когда встаёт в требуемую позу, выгибая позвоночник и поднимая голову на него, Малфой наконец подходит ближе и почти упирается пахом ей в лицо. Гермиона сглатывает. Он смотрит на неё почти с безразличием, будто даже скучающе, но именно это и сводит её с ума. Это деланное равнодушие, под которым пульсирует изголодавшийся по ней зверь. — Что дальше? — Сними с меня ремень. Она тянется, и её пальцы дрожат, когда касаются прохладной пряжки. Гермиона слышит, как Драко затаивает дыхание, хоть внешне всё так же спокоен. Только набухшие вены на шее и руках выдают напряжение, почти болезненное. Металл тихо звенит, ремень поддаётся, и Грейнджер вытягивает его из шлёвок, разоружает зверя… или, наоборот, — сама же и отдаёт ему оружие, от которого сдохнет. — Вот так. Умница, — хрипло тянет Малфой, поглаживая её макушку. — А теперь дай его мне. Гермиона передаёт ему в руки вещь. Смотрит на него снизу вверх, облизывая пересохшие губы, и, как приручённый питомец, ждёт следующей команды, за послушное выполнение которой в конце обязательно получит вознаграждение. Он берёт ремень, кончиками пальцев касаясь её кожи у запястья. Этот жест — почти неощутимый, но внутри неё всё взрывается, когда он чуть надавливает на пульсирующую вену, будто проверяет, насколько она вообще в сознании. — Как быстро бьётся, когда со мной, да? — шепчет он, и его взгляд скользит с её запястья на лицо. Гермиона сглатывает. Горло сухое, как после удушья. И всё же она кивает. Почти с благоговением. Он усмехается едва слышно и закидывает ремень ей на шею. Грейнджер начинает ёрзать, и Малфой снова переходит на приказной тон: — Не дёргайся, — говорит он, пока туго затягивает ремень на шее. Но спустя секунду добавляет чуть мягче: — Не хочу сделать тебе больно. Как будто она уже не научилась справляться с этой болью. Физическая уже давно не ощущалась так остро, как раньше. Драко развратил её настолько, что на такую боль она научилась соглашаться добровольно, а вот душевная… С ней было проблемнее. Гематомы по всему телу, увидев которые Джинни однажды не удержалась и спросила, точно ли он не принуждает её (если бы, Джин…), укусы на груди с отпечатками его зубов, которые потом ещё приходилось залечивать бальзамами, — они как напоминание, что это всё не больное воображение, а их уродливая реальность. И Гермиона берегла эти следы не потому, что не могла вылечить, а потому что не хотела. Ведь в этих синяках, в каждом шраме, вырезанном им, внутри неё, в алых оттисках зубов кроется правда о его настоящих чувствах к ней. — Ты мазохистка, — однажды прошипела Джинни, сжимая банку с целебным гелем в пальцах, побелевших от напряжения. — Это не любовь, Гермиона. — А кто сказал, что любовь не может быть извращённой? Он держал её душу в кулаке и сжимал ровно настолько, чтобы не разрушить, но чтобы она всегда чувствовала, кому принадлежит. Вот такой была их любовь. — Покажешь мне, как сильно скучала? — спрашивает Малфой голосом таким же сладким и тягучим, как топлёная карамель, когда подходит на ещё один шаг ближе. Он сам расстёгивает брюки и приспускает их, оголяя твёрдый член, головка которого уже мажет ей по губам. И Гермионе нужно ровно три стука сердца об грудь, чтобы потянуться и всосать его. Драко стонет тихо, но протяжно, и этот звук — чистый сгусток из эмоций, что копились в нём, возможно, столько же времени, сколько и в ней. Гермиона смотрит на него снизу вверх, пока губы обхватывают его с преднамеренной покорностью. Грейнджер чувствует, как его рука опускается на её шею и надавливает, и ещё до того, как он это говорит, она уже знает его следующее требование: — Возьми глубже, — грубо произносит он, заталкивая член в рот, насколько она вообще может его взять. Грейнджер втягивает носом воздух, восстанавливая дыхание, когда головка упирается в гланды. Она издаёт хриплый звук и захлёбывается от рвотных позывов. Слюни обильно скапливаются в уголках губ и вытекают изо рта тонкими струйками. — Чёрт, — шипит он, когда она выпускает его изо рта и начинает посасывать верхушку, собирая с неё собственную слюну и предэякулят. — И по этому я тоже скучал, — Драко наматывает её волосы на кулак и тянет её голову вперёд, а сам толкается бёдрами навстречу, заставляя её вобрать длину до середины. — Какой послушной ты становишься, пока давишься моим членом. Гермиона старательно работает головой, облизывая выступающие венки на стволе, пока он подмахивает бёдрами. Она стонет, когда головка щекочет нёбо, и, прикрыв глаза, позволяет его частым толчкам биться о заднюю стенку горла. Грейнджер отсчитывает ровное количество вдохов через нос, притупляя рвотный рефлекс, но он проникает глубже, и она давится. — И кто бы мог подумать… — выдыхает он и отстраняется, вынимая член из её рта. — Там, в Хогвартсе. Что любимица профессоров, отличница, с такой отдачей будет глотать не только знания? Дьявол… Знала бы Пинс, как часто она оказывалась в подобном же положении, на коленях перед ним, за самым дальним книжным стеллажом в библиотеке, — запретила бы переступать порог. Знал бы Слизнорт, сколько раз от деревянных парт в его кабинете задница Грейнджер покрывалась мозолями и занозами, — с криками бы выпер из Клуба Слизней. Гермиона часто дышит через рот и моргает покрасневшими глазами. В уголках скапливаются слёзы, и Малфой растирает их по лицу подушечками пальцев вместе со слюной и остатками помады на её припухших губах. Она пытается восстановить сбившееся дыхание и смотрит на него мокрыми глазами, пока Драко собственной ладонью водит по основанию. Грейнджер вытягивает язык каждый раз, когда головка оказывается поблизости от распухших губ, но он специально лишь игриво мажет по её коже, не позволяя языку ощутить знакомую тяжесть, а рецепторам — желанный вкус. — Хочешь ещё? — спрашивает он с усмешкой, когда замечает, как пристально она следит за его рукой, туго сжимающей ствол. Гермиона кивает. — Говори со мной, Грейнджер. — Я хочу ещё. — Хочешь отсосать мне? — Да. Пожалуйста. — Только потому что ты вежливо попросила, — он облизывает кончиком языка верхний ряд зубов и довольно ухмыляется, когда гладкая кожа головки снова оказывается зажата её губами. Она всхлипывает от слишком сильного толчка, и этот жалобный звук, наверное, сводит его с ума, потому что он повторяет действие — только ещё яростнее и резче. Выпускает почти полностью, а потом вгоняет по самые гланды. Грейнджер делает щеками вакуум и поднимает глаза на него, проверяя по реакциям на лице его ощущения. Малфой смотрит в потолок, чуть откинув назад голову, и с хриплой ленцой постанывает, пока она облизывает каждый участок горячей кожи. — Вот так, да… — всё громче дышит он. — Хорошая девочка. Гермиона поджимает ноги, предвкушающе потирая бёдра друг о друга. — Посмотри на меня, — настойчиво произносит Малфой, и, конечно, она слушается. Она замирает с ласкающим уздечку кончиком языка и ожидает дальнейших слов, но он только сплёвывает ей на лицо, и Грейнджер использует их перемешанные слюни, чтобы сделать это ещё грязнее. Влажные хлюпающие звуки разлетаются эхом по почти пустой комнате, пока он толкается быстрее, а она позволяет ему трахать её в рот, игнорируя сводящее щёки напряжение и ставя на первое место его удовольствие, ведь знает… будет достаточно послушной — заслуженно получит своё. Гермиона смакует его вкус на языке ещё пару проникновений, прежде чем член покидает её рот с влажным звуком. Малфой отходит назад и падает на диван почти рядом с ней. Грейнджер отбрасывает волосы назад и смотрит на него выжидающе. — Ну же, иди ко мне, — смотрит он на неё с зазывающим огоньком в глазах, улыбаясь ленивой полуухмылкой. Такой она обычно бывала с утра, когда он только просыпался и хрипел ей на ухо «Доброе утро». Или когда кончал. Или когда был пьян. — Сегодня ты сверху. Сегодня? А у них будет завтра? Драко тянет её за кончик ремня, и она послушно ползёт к нему, ощущая слабое давление на шею. Гермиона подчиняется, как всегда, — не потому что он требует, а потому что тело само к нему тянется. Она перекидывает ногу через него, устраивается сверху, а его ладони тут же находят её бёдра — стискивают и проводят по ним, как по музыкальному инструменту, на котором он умеет играть на ощупь. — Давай, Грейнджер, трахни меня, — шепчет он ей в губы и слизывает с них собственный вкус. Малфой неторопливо целует её, чередуя посасывание то верхней губы, то нижней, пока она медленно опускается на него. И когда член стискивается привычным давлением тугих стенок — оба замирают с беззвучным вдохом. Он в ней. Она на нём. И между ними только обречённая тишина. Он прижимает ладонь к её пояснице, вдавливаясь в неё чуть глубже, и Гермиона сотрясается от дрожи. От того, как точно он входит не просто в тело, а в то самое нутро памяти, в котором она столько раз пыталась их похоронить. — Блядь, — выдыхает он, зарываясь лицом в изгиб её шеи. — Именно такой ты и была у меня в голове всё это время. Малфой кусает кожу, и с её губ срывается всхлип. Он гладит её лицо, рисуя пальцами линии. — Ты сильно похудела, — замечает Драко, когда проходится по выступающим скулам. — Ты не первый мне об этом говоришь, — отвечает Гермиона осипшим голосом, когда Малфой начинает задавать темп, ритмично поднимая таз. — Я почти не ем, редко сплю, — зачем-то говорит она ему об этом между сдавленными вдохами. — Я… я не могу спать без тебя, Драко. Он застывает на мгновение, только чтобы в следующую секунду резкими движениями вжаться в неё глубже. — Сука… — это звучит как хрип на грани стона. — Зачем мы это делаем друг с другом? Мы? Ты один так поступаешь со мной. — Потому что ни с кем другим это не чувствуется так, — отвечает Гермиона и вбирает в себя каждый его вдох губами, будто это именно они сейчас наполняют её лёгкие жизнью, а не кислород. Грейнджер разводит колени шире и опускается снова, покачиваясь на нём уже увереннее, чем пару мгновений назад, и плавнее. Она не перестаёт его целовать, даже когда движения языка становятся совершенно хаотичными и развязными, как и он не может перестать вгрызаться в её шею алеющими отметинами. Дыхание сбивается, но Грейнджер всё равно тянется к нему и оставляет свои следы на его идеальном лице и сильной челюсти. Кусает за вены на шее так, что он даже шипит в моменте. Гермионе хочется лишь одного: чтобы завтра его тело всё ещё пахло ею и он был не единственным, кто бы уловил её тонкий аромат на его коже. Она обвивает руками его шею, почувствовав, как Драко сильнее цепляется пальцами за ягодицы, до первой гематомы, которую завтра придётся объяснять Джинни, хотя… Её телефон в сумочке прожужжал уже от двух звонков и семи сообщений, так что подруги, наверное, и сами догадываются, где найдут её после исчезновения. Может быть, даже не удивятся. Может, Джинни только вздохнёт и скажет: «Опять он», а потом сделает вид, что зла. Хотя на самом деле — просто боится за неё. Боится, что Гермиона снова уйдёт туда, где слёзы и стоны переписывают персональный код их любви в нездоровую чертовщину. Где ощущение разбитости и брошенности — это извращённая форма близости. Боится, что Гермиона снова утонет в нём с головой — не с нежностью, а с отчаянием. Потому что никто другой не делает эту боль такой правильной. Боится, что она опять назовёт это любовью. Или хуже — не назовёт никак, просто будет позволять кислоте, проникающей под кожу поцелуями, разъедать всё изнутри, и говорить, что справляется. Боится, что Гермиона снова будет нуждаться в нём как в дурной привычке. Что разрушает изнутри и при этом делает живее, чем всё остальное. Но сейчас это всё второсортно. Сейчас Грейнджер снова поднимается, проводит пальцами по его затылку и опускается на его член медленнее. Так неторопливо, как он не любит, но позволяет ей. Ведь она заслужила. Ведь была достаточно покорной, чтобы сейчас он терпеливо стискивал зубы и позволял ей задавать мучительный для обоих темп. Она двигается так, как будто каждое движение — их личный язык. Как будто этим покачиванием бёдер она говорит всё, что боится сказать словами. — Смотри на меня, — снова просит он. Голос не властный. Он почти уязвимый. И Гермиона смотрит, пока синхронно с ним наращивает темп на более яростный и частый. И в этот момент она понимает: может, завтра их уже не будет, но если сегодня — это единственное, что у них есть, она заберёт себе всё. Я скучала. Я ненавижу тебя за то, как сильно люблю. Возьми меня. Забери с собой. Останься со мной. — Ты нужен мне, — срываются слова из мыслей на язык и гремят вслух. Она поднимает на него глаза и перехватывает руку у запястья, что тянется к лицу, ровно в тот момент, как слеза с её века разбивается о его губы. Малфой проглатывает марающую её лицо соль. — Ты всегда так нужен мне. Она хнычет, и Драко смотрит на неё снизу вверх с тем жадным благоговением — так обычно смотрят на то, что давно потеряли. Его пальцы скользят вверх по её позвоночнику, будто вычерчивают заново контуры той самой девчонки, которая когда-то разбила его мир на «до неё» и «после». — Только ты, — стонет Гермиона всё громче, и, похоже, это сносит остатки его самоконтроля. — Только ты, — повторяет Малфой, прежде чем снова вжаться в неё так, будто пытается забраться под кожу и поселиться там окончательно. Драко не выдерживает и толкается бёдрами ей навстречу. Она хрипит его имя, вплетающееся в ритм их тел как последний рубеж здравомыслия, когда он приподнимает её за ягодицы и начинает вбиваться резче и напористее. Грейнджер вскрикивает, сжимая кожу под ногтями до царапин. — Вот так, да… Покричи для меня, — выдыхает он и перемещает ладонь на её грудь. Малфой надавливает пальцами ей на позвоночник, заставляя чуть прогнуться, и припадает губами к ареолам. Он вылизывает её, кружась кончиком языка вокруг мокрых от слюны сосков. Драко делает это неторопливо. Из всего того, что он всегда делал с её телом, именно это всегда было самым медлительным, будто он не просто смаковал её звуки и вкус, а сам момент. Его шершавый, горячий язык обводит сосок снова и снова, доводя её до судорожного подрагивания. Грейнджер зажмуривается и стонет его имя, когда он втягивает плоть в рот, слегка посасывает, а потом отпускает с тихим чмоком, оставляя влажный след на коже. Она оттягивает его голову от себя за волосы и врезается в шею, пока он глухо рычит, вбивая себя в неё с такой беспорядочностью, будто пытается растворить между их телами всю ту боль и привязанность, которую ни один из них не смог отпустить. — Громче, — шепчет он ей в висок. — Я хочу, чтобы весь этот дом слышал, как хорошо тебе бывает только со мной. Гермиона выгибается, подставляя ему шею, а губы распахиваются для нового стона, более протяжного, пропитанного жаром и подчинением. — Только с тобой, — впечатывает она слова фиолетовыми отметинами на участок кожи, где вена пульсирует особенно часто. — Только с тобой вот так… вот так… — Вот так? — Охуительно хорошо, — цитирует Грейнджер его же и видит, как понимание затапливает серый зрачок. Малфой расползается в ухмылке и врезается в неё под идеальным углом с той самой ритмичностью, что вырывает из неё хрипы, хныканья и мольбу. И когда он снова и снова задевает головкой скопления нервных пучков, Грейнджер окончательно срывается на крики. Он хватает её за волосы и оттягивает назад, чтобы увидеть лицо. — Мне больше нравятся кудрявые, — вдруг произносит Драко, и Гермиона не сразу понимает, о чём речь, пока он не притягивает к себе палочку, и после одного взмаха её волосы из прямых снова принимают форму пружинок. — Вот такие. Такой ты была, когда я начал сходить по тебе с ума. Не меняйся, Грейнджер, пожалуйста. Только не ты. Его горячее дыхание уродует кожу волдырями. Её руки дрожат, когда он начинает двигаться в ней с той самой точностью, которая была похожа не на контроль, а на последнюю отчаянную попытку выкачать из неё всё без остатка. Будто это был не секс, а спасение от чего-то чернильного, как его зрачки, что сидело в глубине его души и выползало только когда она оказывалась в его объятиях. Он проходится зубами по её ключице — не больно, но достаточно остро, чтобы она сжала его стенками туже. Драко двигается сбивчивее, шипя себе под нос что-то, в чём Грейнджер разбирает «как блядски туго». — Пожалуйста, — хрипит она, и в голосе столько надрыва. — Ещё, ещё чуть-чуть… Клитор от каждого соприкосновения с его телом горит. Он подхватывает её за талию и трахает так, чтобы громкие, хлюпающие звуки их потных тел выкачивали из пространства всё лишнее. Воздух, наэлектризовано сгустившийся вокруг, теперь кажется пульсирующим — как будто он наблюдает за ними. Стены его квартиры снова становятся свидетелями, как они тонут друг в друге. Они пропитываются потом, криками, но не яростными; слезами — удовольствия, сорванными с губ признаниями, ставшим общим дыханием, что кажется — вот ещё немного, и всё это осядет на штукатурке, в ткани дивана, чтобы потом шептаться эхом в пустоте. Это не просто секс. Это срыв. Эта грязь между ними — не про унижение, а про обезоруживающую честность. Это то, где кончается здравый смысл и начинается оно — неотвратимое «мы». Он наклоняется, впивается зубами в её плечо, не до крови, но до следа. Следа, который завтра будет пульсировать так же, как её сокращающиеся мышцы, будто тело само требует: Ещё. Опять. Заново. Плоть в плоть. Вдох во вдох. И ничего больше. — Смотри на меня, — сквозь зубы требует он снова, и она поднимает на него затуманенный взгляд, в котором нет уже ничего, кроме нездорового подчинения. И Грейнджер смотрит, неотрывно, пока он вбивается в неё с такой одержимостью, что звук слияния их тел уже не просто пошлые хлюпанья — это пульс их созависимости и сердцебиение боли. — Драко, я… Грейнджер растворяется в беззвучном крике, когда он наматывает на кулак ремень и усиливает натяжение на её шее. Ей не хватает ни воздуха, ни сил на звук. Она так и не договаривает, просто изгибается, цепляясь за его волосы, чтобы хоть как-то удержаться за мутнеющую перед глазами реальность. Но её сносит сокрушающей волной, которой она захлёбывается и захлёбывается, пока Малфой снова не вытаскивает её со дна. — Чёрт, Грейнджер, чёрт… — бормочет он ей в губы, пока её стенки ещё сжимают член. И именно тогда он ускоряется. Инстинктивно. С животной дикостью. Потому что её тело всё ещё дёргается под ним, пульсируя вокруг него в этих неконтролируемых, влажных сокращениях, и он теряется в них. — Блядь… Я тебя… Он не успевает договорить. Всё тело сжимается в судороге, как будто что-то внутри него и обрывается, и прорывается одномоментно. Последний толчок, и Малфой кончает в неё, хрипло выдыхая её имя, как единственное запомнившееся сознанием слово. Гермиона чувствует, как Драко наполняет её собой, и оглаживает ладонями его плечи, пока он утыкается носом ей в щёку. Оба пытаются отдышаться. Её руки всё ещё трясутся, как и лёгкие. Драко всё ещё внутри неё. Горячий, влажный, дрожащий. И, как всегда, молчащий после, но не потому что больше не хотел говорить с ней, а потому что о многом рассказал до этого и в моменте. Не переставая обнимать Малфоя за плечи, Грейнджер поворачивается к нему и обхватывает его подбородок, как обычно это делал он, заставляет посмотреть в упор. — И что будет, когда наступит завтра? — спрашивает она, старательно придавая твёрдости голосу, который на самом деле звучит так, будто в горло всыпали битого стекла и сказали: «Глотай». — Притворимся, что это не повторится? Малфой облизывает пересохшие губы и прижимается к её виску губами. А затем усмехается ей в кожу. В своей манере. Криво. Горько. Жестоко. — А мы разве умеем иначе? И, наверное, они действительно просто не умели иначе. Но, пока не наступило завтра, это и не имело значения. Ведь пока есть только сегодня. Есть только они. Два сгоревших дотла существа, снова попытавшихся друг с другом воскреснуть.