Глава 21. Как раньше не будет.

Тело не слушалось его. Создавалось ощущение, что за ночь кости неоднократно пропустили через мясорубку, затем вернули в прежнее состояние, а потом снова отправили перемалывать, и этот бесконечный цикл сейчас заставлял Глеба чувствовать себя так, будто он живёт последний понедельник. Ещё и как на зло в доме его девушки сломался лифт, и ему пришлось сначала вспоминать, какой у неё вообще этаж, а потом идти туда пешком. В какой-то момент Глебу показалось, что легче будет лечь прямо на лестничной площадке и молча умереть, чтобы больше не мучиться. Он даже не знал, как смог найти в себе сил, чтобы просто зажимать педали газа и тормоза — настолько было плохо. Но в голове набатом гремело, что ему просто необходимо вернуться домой и хотя бы объясниться. Кажется, только злое и немного обиженное лицо Карины, намертво отпечатавшееся в его памяти, заставляло его двигаться дальше, с трудом волоча ноги по злосчастным ступенькам. Когда в глаза бросились две большие цифры, краской написанные прямо на стене, что обозначили нужный этаж, парень не смог сдержать облегчённого вздоха, который эхом раздался по всему подъезду. Остановившись прямо перед дверью, ведущей в основную секцию, где и располагались квартиры, Викторов, согнувшись пополам, мёртвой хваткой вцепился в перила, пытаясь перевести хриплое дыхание. Чёртова астма сейчас была как никогда не кстати. Зло выдохнув оттого, что в горле как на зло было чересчур сухо, он рваным движением убрал отросшие волосы с покрывшегося испариной лба и, плечом толкнув тяжёлую дверь, ввалился внутрь. Яркий свет больно резанул глаза, и Глеб, кажется, в первый раз проклял «удобства» дорогих жилых комплексов. Сейчас он ненавидел застройщиков как минимум за то, что не поскупились и установили слишком яркие для подъезда лампы, невольно вспоминая, как сам в детстве после школы возвращался домой, молясь о том, чтобы не споткнуться об очередную ступеньку и не влететь рожей в бетон, потому, что никто не мог поменять сраную лампочку в подъезде. Когда его тело, сейчас больше напоминающее мешок с костями, наконец остановилось перед нужной дверью, Глеб замер, не зная, куда себя деть. Теперь идея просто прийти и извиниться казалась ему абсурдной. Нужно было хотя бы цветов купить, ведь из подарков у него сейчас только перегар. Глеб был несомненно уверен, что девушка при виде него заплачет, и явно не от счастья. Поломавшись несколько секунд, в течении которых Викторов провёл в голове диалог с самим собой и, отговорив себя от того, чтобы действительно вернуться к плану «лечь и сдохнуть», он неуверенно протянул дрожащую ладонь и несмело нажал на звонок. Задержал длинные пальцы там всего на секунду, но громкий звук, раздавшийся из-за двери, всё равно вогнал его если не в состояние истерики, то трясучки точно. Когда дверь не открылась спустя почти минуту, он раздражённо выдохнул. Теперь, когда он всё же решился, ему хотелось ввалиться в квартиру и просто напросто присесть. Он был готов согласиться даже на коврик, что лежал при входе, лишь бы ногам больше не нужно было выдерживать собственного веса. Но Карина упорно молчала, хотя Глеб знал, что она дома — видел машину, припаркованную во дворе жилого комплекса. Он нажал на звонок ещё раз. И ещё, упорно держал руку на кнопке, пока из-за двери не послышалось агрессивное копошение. Щёлкнул замок, и дверь открылась, едва не врезаясь Глебу в нос. Пошатнувшись, парень крепко вцепился в белоснежную дверь, лбом опираясь на косяк, устало прикрывая глаза. Ему снова стало страшно, даже немного совестно за то, что так настойчиво тревожил её покой. Чёртовы перемены в настроении выедали ему мозг с того самого момента, как он проснулся, благодаря чему он практически сразу пожалел о том, что вообще открыл глаза. Но теперь он стоял здесь, перед этой родной, и одновременно самой чужой дверью в мире. Грязный, помятый, с огромными тёмными кругами под такими же тёмными глазами, и жутким перегаром, от которого обои в квартире должны были начать отслаиваться от стен в ту же секунду. Просто стоял, засунув язык в жопу, пытаясь перевести дыхание и совладать с мыслями, одновременно метаясь между желанием крепко прижать девушку к себе и послать её туда, где за всю жизнь не побывал даже он. — Можно воды, пожалуйста? — с трудом выдавил из себя Глеб, пытаясь придать голосу привычной звонкости, но вместо этого с его губ сорвалось тихое, хриплое шипение. Приоткрыв красные глаза, он увидел, как Карина, сложив руки на груди, нахмурилась. Спустя несколько мгновений она громко, так, чтобы он обязательно услышал, цокнула языком и, развернувшись на пятках, скрылась за поворотом, откуда появилась спустя несколько секунд, крепко сжимая в руках прозрачный стакан, доверху наполненный водой. Она даже не успела протянуть его Глебу, как он тут же выхватил тот с её рук, жадно глотая воду. Осушив стакан всего за несколько глотков, он громко выдохнул, вытер рот рукавом запачканного чем-то пальто и протянул уже опустевшую ёмкость Давидовой. Закатив глаза, она грубо выхватила её из его рук и, вновь насупившись, ожидающе уставилась на Викторова. — Ты похож на бомжа. — заметила она, обводя его фигуру пристальным взглядом. — Пахнет от тебя так же. — Что ж, очевидно, я не молодею. — попытался усмехнуться Глеб, хотя всё, что у него вышло — кривой изгиб губ, больше походящий на то, что ему было больно, а не весело. — И, да, в душ мне очевидно нужно сходить. — Намекаешь на что-то? — вздёрнула бровь Карина, пропустив попытку пошутить мимо ушей. — Оставим это на потом. — чуть прищурился Глеб. — Я войду? Карина, очевидно решившая держать перед ним лицо, не смогла сдержать удивлённо распахнутых глаз и взметнувшихся ко лбу бровей. Викторов из раза в раз всё больше поражал её своей наглостью. — Знаешь, мне не хотелось бы разговаривать на лестничной площадке. — пожал он плечами, скривившись оттого, как спину прострелила тупая боль. — Соседи любопытные, вдруг, подглядывают в глазок. — Им, очевидно, очень не понравится, что я привожу домой бомжей. — девушка свела брови к переносице и переступила с ноги на ногу. — Это вторая причина, по которой мне лучше войти внутрь. — на этот раз его улыбка вышла менее вымученной и не так сильно походила на гримасу боли. Карина прищурилась, явно обдумывая что-то, а затем неуверенно отступила в сторону, давая Глебу войти. Облегчённо выдохнув, он оттолкнулся от дверного косяка, и вошёл внутрь. Дверь за ним захлопнулась с грохотом, что заставило его скривиться от головной боли, внезапно ударившей по затылку. — Можно было и не хлопать дверью. — Можно было и не пить. Аргументов против этого у Глеба не нашлось. Сбросив с ног тяжёлые ботинки, он, дошёл, хотя Карине больше казалось, что дополз, до дивана, так удобно стоящего прямо в гостиной, и завалился на него прямо в верхней одежде. Девушка на это ничего не сказала, лишь недовольно закатила глаза, становясь прямо напротив него. — Не хочешь ничего мне сказать? — строго спросила она, наблюдая за кудрявой макушкой. — Очень хочу. — пробормотал Глеб в подушку. — Но, честно, не совсем уверен, что смогу. Карина брезгливо морщится, кривит губы и отходит подальше от дивана, на секунду отворачиваясь в сторону кухни. Глеб поворачивает голову, ведь дышать через подушку совсем уж неудобно, и взгляд карих глаз медленно скользит по застывшей женской фигуре. Девушка больше не выглядит сердитой, — скорее, она не знает, что делать и куда себя деть. Растерянность в её глазах резко контрастирует с недовольно сведёнными к переносице бровями, от чего Глеб не может сдержать приглушённого смешка, на который девушка тут же реагирует. Она повернула голову так резко, что распущенные волосы хлёстко бьют её по лицу, заметно покрасневшему то ли от гнева, то ли от неловкости момента. — Что? — глухо спрашивает она, вновь складывая руки на груди. Кажется, теперь это её любимая поза. — Ничего. — хмыкает Глеб в ответ, предпринимая попытку сесть. — Просто ты забавно выглядишь. Карина внезапно словила дежавю. Воспоминания больно ударили по затылку — она словно наяву видела, как два года назад, ещё в рехабе, Глеб точно так же сидел перед ней, не в силах пошевелиться и вымолвить хоть одно вмятное слово. Тогда он был моложе, тёмные круги под глазами не были так заметны, а карие глаза горели весельем. Всё только начиналось, они начинали медленно узнавать друг друга, проникаясь друг к другу тёплыми чувствами. Она как сейчас видела, как главврач выгонял её из палаты Глеба, как ночью они вместе сбегали через окно в женском туалете, чтобы выпить пива и поиграть в карты на мосту. Помнила, как возвращались обратно — пьяные, и счастливые, а утром оба пытались найти в себе сил, чтобы пойти на злосчастную зарядку, которая не сдалась им обоим. Как она уснула на соседней кровати в его палате, когда ему было слишком хреново и он боялся оставаться один. Когда к ней приезжал отец — это было лучшим событием недели. Особенно, когда он так легко принял Глеба. Тогда ей казалось, что рехаб — это худший этап в её жизни. Не раз просыпалась от кошмаров, в которых её раз за разом возвращали в так ненавистное ей место, и не давали вернуться домой. Давидова долго считала, что вспоминать это место — последнее, что ей хочется делать, но сейчас единственное, чего она хотела — вернуться туда. Вернуться назад на два года, когда они только познакомились, и навечно остаться там. Чтобы самым опасным в её жизни оставалась угроза быть пойманной на очередном побеге, а единственным, что ей трепало нервы была Алёна, что так упорно не отпускала бывшего. Но она стояла здесь, посреди своей квартиры, которую раньше она считала домом, но теперь ей больше хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы больше не находиться здесь. Перед ней всё так же сидел Глеб — помятый и избитый жизнью, выглядевший на несколько лет старше из-за того, что с ним происходило последние полтора года. Отец давно лежал под землёй, а мать совершенно позабыла про неё. На место зависимости пришли кошмары, доводящие до дрожи галлюцинации, обмороки и нескончаемый запас лекарств на случай, если ей станет хуже. Даже Серафим, казалось, изменился слишком сильно. Потерял привычный озорной блеск в глазах, что сменился чрезмерной серьёзностью, что обычно не присуща людям, подобным ему. Всё изменилось слишком сильно, и Карину убивал тот факт, что как раньше действительно больше никогда не будет. Они выросли. Слишком сильно, чтобы пытаться вернуть прошлое. Качнув головой в попытке избавиться от непошенных чувств, девушка несмело шагнула вперёд и медленно опустилась на диван рядом с Глебом. Сложив руки на коленях, она потупила взгляд в пол, пытаясь сдержать ненужные сейчас слёзы. — Я хочу, чтобы всё было, как раньше. — тихо сказала она, старательно отводя глаза даже тогда, когда Глеб устремил свой взгляд на неё. Она услышала, как Викторов тихо вздохнул. Его плечо нервно дёрнулось, а длинные пальцы пробила заметная дрожь. — Я тоже. Его голос был хриплый и слишком тихий. Девушка медленно повернула голову, обводя его сгорбившуюся фигуру взглядом, а после медленно опустила свою голову на плечо. — Но как раньше не будет, да? — спросила она, глотая слёзы, одна из которых всё равно стекла по щеке, оставляя за собой еле видный след. — Не будет.

***

Удостоверившись в том, что Серафим точно уснул, Саша осторожно выскользнула из постели, тихо прикрывая за собой дверь в спальню. Телефон, что она крепко сжимала в правой руке, казалось, раскалился до предела и теперь прожигал бледную ладонь, хотя на самом деле он был абсолютно холодным. Виски сдавливало болью от бессонной ночи, а покрасневшие глаза беспорядочно метались от одной вещи к другой, пытаясь за что-то зацепиться, лишь бы отвлечься, но мысли всё равно возвращались к её поступку. Подкидывать таблетки Глебу было ошибкой — набатом играло в её голове, пока она наливала воды в кружку. Но она не могла вернуть время вспять, хотя после нескольких часов обдумывания ужасного поступка, очень хотела. Звонок на её телефон поступил четыре дня назад. Неизвестный номер упорно названивал ей, даже после того, как с десяток вызовов остались без ответа. Когда Саша, разозлённая тем, что кто-то настойчиво выедал ей мозг, всё-таки ответила, из трубки раздался знакомый и до боли раздражаемый голос — мать Карины. Она узнала о том, что у родителей Саши начались серьёзные проблемы со здоровьем и надавила на это. Тогда девушка не знала, что хуже — что пожилая женщина выбрала своей жертвой именно её, или то, что она узнала о том, что Глеб вернулся в Москву. Первой мыслью было сбросить вызов, заблокировать этот номер, разбудить Серафима и вместе подумать, что делать. Но внезапно раздалось слишком заманчивое предложение — подложить Глебу таблетки, взамен на то, что мать подруги полностью оплатит лечение родителей. Саша долго колебалась, взвешивала все за и против, пока наконец не произнесла тихое «да». Женщина обрадовалась, сообщила о том, что всё подробности напишет в сообщении и сбросила вызов, а Саша так и осталась стоять посреди кухни с чувством, что предаёт не только друзей и Серафима, но и себя тоже. Она могла попросить помощи у Серафима — тот бы ни за что не отказал. Наоборот, сделал бы всё возможное, чтобы помочь любимой девушке. Но что-то не давало Саше обратиться к нему. Более того, он даже не знал о том, что у её родителей проблемы. Поэтому она в тот же день встретилась с матерью Карины, забрала небольшой пакетик с таблетками, выслушала тонну указаний, получила обещание о помощи и побыстрее смоталась из огромного дома женщины, стараясь забыть этот день, как страшный сон. Правда вот забыть не получается. Совесть грызёт изнутри, с каждой секундой девушке всё больше хотелось позвонить Глебу и во всём признаться, хотя внутри жила надежда, что он не заметил свёрток, впопыхах оставленный на комоде в его комнате.