Глава 8 — Ревность или долг?

Утро в Конохе было ярким, солнечный свет заливал главную площадь, отражаясь от полированных прилавков торговцев и вымощенных камней. Гомон толпы — смех, окрики, стук тележек — наполнял воздух, но под этой живой суетой змеилась тёмная подоплёка, словно тень, которую никто не замечал. Торговцы выкрикивали свои товары, дети носились между взрослыми, а шиноби, отдыхавшие у чайной, обменивались ленивыми разговорами. Но для Саске, шагавшего через площадь, всё это было лишь шумом, заглушающим его собственные мысли — до тех пор, пока он не услышал это. — …у заброшенной лавки, представляешь? — донёсся голос одного из шиноби, сидевшего за столиком неподалёк. Его тон был насмешливым, почти заговорщическим. — Сакура там была, с каким-то мужчиной. Говорят, это Наоки вернулся. Саске замер. Его шаги, до того размеренные, остановились, как будто воздух вокруг стал густым. Его лицо осталось непроницаемым, словно высеченным из камня, но глаза — тёмные, как буря, — выдали бурю внутри. Он медленно повернул голову, его взгляд пронзил двух шиноби, которые даже не заметили его присутствия. Второй шиноби, потягивая чай, хмыкнул. — Наоки? Тот самый? — Он понизил голос, но недостаточно. — Видать, старые чувства не ржавеют. А Саске, похоже, опять в стороне. Слова ударили, как клинок, острые и холодные. Саске сжал рукоять катаны, висевшей на поясе, так сильно, что его пальцы слегка задрожали. Солнечный свет блеснул на лезвии, отразившись в его глазах, и на мгновение он стал похож на хищника, готового к прыжку. Один из шиноби, почувствовав его взгляд, осёкся и замолчал, его лицо побледнело. Но было поздно — слова уже прозвучали, и каждое из них врезалось в сознание Саске, как яд. Наоки. Сакура. Заброшенная лавка. Эти образы закружились в его голове, подпитывая ярость, которая росла с каждым ударом сердца. Почему она не сказала ему? Почему позволила этому человеку снова вторгнуться в их жизнь? Чувство предательства, острое и незнакомое, кольнуло его гордость, но за ним крылось что-то ещё — чувство, которое он отказывался назвать. Ревность? Нет, это не могло быть ревностью. Это был долг. Он обязан защищать её. Но тогда почему её молчание так сильно жгло? Саске развернулся и пошёл прочь, его шаги стали тяжелее, каждый из них отдавался глухим стуком на каменной мостовой. Толпа расступалась перед ним, словно инстинктивно чувствуя его ауру. Он замечал косые взгляды — прохожие шептались, их глаза скользили по нему, полные любопытства и едва скрытого злорадства. Слухи уже расползались по Конохе, как пожар, и это только разжигало его раздражение. Его пальцы всё ещё сжимали рукоять катаны, и солнечный свет, отражавшийся от лезвия, казался продолжением его гнева — холодным, острым, готовым разрезать всё на своём пути. Он не сказал ни слова, не обернулся, но в его голове уже формировался план. Наоки. Этот человек снова встал на его пути, и Саске не собирался оставлять это без ответа. Но больше всего его терзала мысль о Сакуре — о том, что она скрыла от него, о том, что, возможно, всё ещё тянется к прошлому. И это было хуже любого слуха, хуже любого взгляда. Это было личным.

***

Гостиная поместья Учиха утопала в полумраке, лишь дрожащий свет камина бросал тёплые отблески на деревянный пол и стены, но не мог прогнать холод, сковавший воздух. Тишина звенела, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего движения. Сакура сидела за низким столом, её пальцы цеплялись за медицинский свиток, который она пыталась читать, чтобы заглушить бурю в своей голове. Но строчки расплывались перед глазами, а сердце колотилось, выдавая её смятение. Дверь резко отворилась, и Саске вошёл, его шаги были тяжёлыми, почти угрожающими. Он остановился в тени, но свет камина выхватил его лицо — напряжённые скулы, сжатые челюсти и глаза, горящие, как угли, готовые вспыхнуть. Сакура вздрогнула, её руки замерли на свитке, и она подняла взгляд, уже зная, что этот разговор не будет лёгким. — Ты виделась с Наоки, — произнёс он, его голос был резким, как удар клинка. — Почему ты молчала? Сакура побледнела, её пальцы сжали свиток так сильно, что бумага смялась. Она открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Его взгляд, холодный и пронизывающий, словно разрезал её на части, и она почувствовала, как страх и стыд захлёстывают её. — Это… это была случайная встреча, — выдавила она, но её голос дрожал, выдавая неуверенность. — Я не хотела… он просто… — Случайная? — Саске перебил её, его тон стал ещё холоднее, но глаза пылали яростью. Он шагнул вперёд, и свет камина осветил его лицо, подчёркивая тень боли, которую он пытался скрыть. — Ты думаешь, я не замечу? Вся деревня говорит о вас. Сакура вздрогнула, свиток выпал из её рук и с глухим стуком упал на пол, подчёркивая неловкость момента. Она теребила край рукава, её пальцы дрожали, выдавая внутреннюю борьбу. Его ярость пугала её, но в его голосе, в его глазах было нечто большее — боль, которая резала её сердце. Он не просто злился. Он страдал, и это было её виной. — Саске, я… — начала она, её голос сломался. Она глубоко вдохнула, пытаясь собраться. — Наоки… он пытался манипулировать мной. Говорил о прошлом, о том, что я… что я ошиблась, выбрав тебя. — Она опустила взгляд, её щёки вспыхнули от стыда. — Но я не поддалась. Я ушла. Её слова повисли в воздухе, но они звучали неуверенно, потому что часть её — та, что всё ещё помнила тепло Наоки, его улыбку, его ложные обещания — всё ещё тянулась к прошлому. И она знала, что Саске это видит. Его взгляд стал острее, он сделал ещё шаг к ней, и теперь их разделяло лишь несколько футов. — Если он снова приблизится, — произнёс он, его голос стал тише, но жёстче, каждое слово было как удар, — я его убью. Это была угроза, холодная и твёрдая, но в его глазах мелькнуло что-то другое — тень страха, почти отчаяния. Страх потерять её. Сакура замерла, её дыхание сбилось. Она видела его гнев, его ревность, но за ними была боль, которую он не умел выразить. И это разрывало её. Она хотела броситься к нему, сказать, что выбирает его, что Наоки — лишь призрак прошлого, но сомнения, которые всё ещё грызли её сердце, держали её на месте. — Саске… — прошептала она, но он уже отвернулся, его фигура снова утонула в тени. Тишина вернулась, тяжёлая и удушающая, а свет камина продолжал танцевать на его напряжённых плечах, словно подчёркивая бурю, которую он сдерживал. Сакура опустила голову, её пальцы всё ещё теребили рукав, и чувство вины захлестнуло её. Она знала, что должна сделать выбор, но боялась, что уже слишком поздно.

***

Вечер окутал улицы Конохи, и фонари, раскачиваясь на лёгком ветре, отбрасывали длинные, зыбкие тени на мощёную дорогу. Гул толпы, ещё недавно наполнявший площадь, стихал, растворяясь в шорохе шагов и приглушённых разговорах. Но в воздухе висело напряжение, словно перед грозой, и оно только усилилось, когда Саске появился на улице. Его тёмная фигура двигалась уверенно, но каждый шаг был пропитан сдерживаемой яростью, а глаза, холодные и острые, будто выискивали цель. У перекрёстка, под светом одного из фонарей, стояла группа шиноби — трое мужчин, лениво облокотившихся на стену. Их голоса были тихими, но полными ядовитого веселья. — …Сакура и Наоки, кто бы мог подумать, — хмыкнул один, крутя кунай в руке. — Видать, Учиха не так уж и держит её. Другой усмехнулся, бросив насмешливый взгляд в сторону. — Может, она просто вспомнила, каково это — быть с кем-то поживее. Саске остановился. Его тень, длинная и угрожающая, легла на землю, словно продолжение его ауры, и шиноби замолчали, почувствовав холод, пробравший их до костей. Он медленно повернулся, и свет фонаря осветил его лицо — сжатые челюсти, глаза, горящие ледяным гневом. Его присутствие было как удар, заставивший воздух сгуститься. — Повтори, — произнёс он, его голос был низким, но каждое слово резало, как клинок. Шиноби замерли. Тот, что говорил первым, попытался что-то пробормотать, но под взглядом Саске его уверенность испарилась. Саске сделал шаг вперёд, его тень накрыла их, усиливая давление. — Ещё одно слово о моей жене, — продолжил он, его тон был холодным и чётким, не допускающим возражений, — и вы пожалеете. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как приговор. Шиноби опустили глаза, их лица побледнели, и один за другим они начали отступать, бормоча извинения. Саске не двинулся, его взгляд провожал их, пока они не исчезли в переулке, а гул их шагов не растворился в ночи. Лёгкий ветер пронёсся по улице, унося обрывки их сплетен, но напряжение осталось. Сакура, стоявшая в тени неподалёк, видела всё. Она возвращалась из госпиталя, её шаги были медленными, а мысли — тяжёлыми, когда заметила Саске и услышала его слова. Её сердце сжалось, кулаки невольно стиснулись, а глаза заблестели от непролившихся слёз. Он защищал её. Несмотря на гнев, несмотря на её молчание, несмотря на всё, что она натворила, позволив Наоки снова вторгнуться в её жизнь. Благодарность захлестнула её, но за ней шёл стыд — острый, режущий, потому что она знала, что её слабость, её сомнения могли разрушить то, что они с Саске пытались построить. Саске повернулся и пошёл прочь, его фигура направлялась к тренировочному полю, где он мог выпустить ярость, сжигавшую его изнутри. Его тень, всё ещё длинная и тёмная, тянулась за ним, как отголосок его гнева. Сакура смотрела ему вслед, её губы дрогнули, и она прошептала: — Прости, Саске… Но он не услышал. Ветер унёс её слова, как унёс сплетни, оставив её наедине с болью и решимостью. Она знала, что должна бороться — не только с тягой к Наоки, но и с собой, со своими страхами, чтобы стать той, кто достоин стоять рядом с Саске. Но сомнения всё ещё шептались в её сердце, и этот шёпот был громче, чем ей хотелось бы признать. Фонарь над ней качнулся, его свет дрогнул, и тень Сакуры, одинокая и дрожащая, легла на дорогу, как символ её внутреннего конфликта, который ещё не был разрешён.