Пролог. Снега в Финиксе не бывает.

Снега в Финиксе не бывает. Зрение подводило. Всё вокруг дробилось и кружилось, но именно эти белые мазки она видела с мучительной ясностью. Белые хлопья плыли сквозь раскалённый жар пространства с безупречным изяществом смерти, уже ступившей в зал в необычном для себя амплуа танцовщицы. Снег танцевал, кружил над огнём, над кровью под её распластанным телом в крошках битого стекла, с такой плавностью совершая бесшумные па, что сердце Беллы пропускало удары, замирая от ужаса. Снега в Финиксе не бывает. И всё же он шёл; с безмятежной кротостью ложился ей на мокрые от слёз ресницы, засыпал испачканные в крови волосы, падал на истрескавшиеся от крика губы. Стоило моргнуть, и белизна расплывалась серыми пятнами, словно по мокрому стеклу размазывали известь. Уходящее сознание, повинуясь жалкому автоматизму живого тела, хотело почувствовать холод, приходящий обычно со снегом, и наконец-то сбежать из этого невыносимого жара. Язык медленно скользнул по нижней губе, собирая невесомые белые хлопья. На одно ничтожно милосердное мгновение ей и вправду показалось, что это снег. Рот обжёгся обманчиво хрупкой прохладой, невозможной здесь. Настолько нелепо прекрасная в своей лживости иллюзия распалась за секунды: сквозь густой металлический вкус собственной крови, уже заполнившей рот тошнотворно тяжелой медью, медленно проступала другая нота. Сухой, едкий вкус горького пепла. Белла распахнула глаза, с ужасом цепляясь за распадающуюся реальность. Это был не снег. Разрушающаяся у неё на глазах танцевальная студия с чудовищным изяществом оседала ей на губы пеплом. Испуганное собственной близостью к смерти, сердце рванулось в грудной клетке, и каждый его удар уже не поддерживал в ней жизнь, а, напротив, усиливал боль. Дышать полноценно она не могла; смутно помнилось, как Джеймс с нечеловеческой легкостью швырнул её в зеркальную стену, как стекло взорвалось ледяным дождем, как она рухнула на пол вместе с этим хрустальным крошевом и сразу поняла, ещё прежде, чем пришла боль, что глубоко вдохнуть больше не сможет. Но тогда это было началом, сейчас же стало гораздо хуже: воздух лишь царапал изнутри горло, прорываясь короткими неполноценными вздохами из-за изломанных ребер. Каждый вдох ломался в грудной клетке, обрываясь на половине, и возвращался назад новой волной обжигающей боли. Белла захлёбывалась ею на каждом приливе; огненные волны заливали её сознание тяжелой, мутнеющей чернотой. Мир снова раскололся надвое, а потом раздробился на ещё более мелкие осколки, темнеющие по краям, и в один миг Белла потеряла себя окончательно внутри этой муки. Сквозь испепеляющую боль и провалы в темноту до неё всё же доходила драка яркими вспышками: вот белое лицо Эдварда, перекошенное яростной брезгливостью; хруст вывернутой руки; россыпь зеркального крошева, взметнувшегося в воздух; тело Джеймса, наконец отброшенное назад тремя мутнеющими тенями. Сознание то собиралось в эти жестокие кадры, то снова тонуло в агонии, и всё же Белле хватило этого, чтобы понять, что Эдвард его убьёт. Эта невозможно сладкая мысль принесла ей почти постыдное облегчение. Грязное, злое, восторженное чувство, окончательно убившее в ней страх, жалость и сострадание, которые Джеймс выдрал из неё вместе с разодранной кожей, сломанным дыханием и потерянной кровью. Теперь Белла хотела только одного: чтобы Эдвард ломал его долго и беспощадно, чтобы чужая боль наконец стала такой же невыносимой, как её собственная. И когда в очередной вспышке она увидела, как с лица Джеймса сходит скучающая самоуверенность, уступая место страху, её пронзило короткое, почти хищное злорадство. Ликующее, злое сознание снова растворилось в черноте и вынырнуло из неё лишь тогда, когда лица коснулась ледяная прохлада. Белла распахнула глаза и не поверила тому, что увидела. Перед ней предстал прекрасный лик смерти. Любимые чёрные глаза с тонущими в них искрами тёмного золота, острые, совершенные черты белого лица, искаженные тревогой, тёмные пряди, спадающие вниз. Смертельно прекрасное зрелище. Гибель пришла к ней в самом соблазнительном из своих обликов. Не осталось ни сил, ни желания на страх или борьбу, когда смерть заговорила с ней дрожащим от неподдельного ужаса голосом. Умоляла остаться, не закрывать глаза, не уходить, продолжать держаться за жизнь ещё хоть мгновение, сделать ещё один вдох, пережить ещё один удар сердца. Злая ирония резанула Беллу сквозь спазм от сделанного по просьбе смерти вдоха: разве смерть просит не умирать? Разве смерть склоняется так низко, прижимая к лицу ледяные ладони, и шепчет так отчаянно, будто сама сейчас погибнет вместе с тобой? Это был не ангел гибели. Эдвард склонился над ней и оставил легкий, невесомый поцелуй на лбу. В следующее мгновение его губы уже нежно касались укушенного запястья, как если бы это и вправду был ещё один поцелуй. Белла вся сжалась в слепом животном ожидании новой, последней боли, но вместо неё её охватило немыслимое облегчение. Жар, до этого вгрызавшийся в сердце раскалёнными зубами, дрогнул и начал медленно отступать. Тонкая раскаленная нить двинулась вниз от груди, по ключице, в плечо, собирая по пути весь свой адский огонь, потом в локоть, в предплечье, в кисть и дальше, прочь, прочь, пока не исчезла совсем. На её месте осталась пустота, такая огромная, что боль от сломанных рёбер, стекла под спиной и разорванной кожи сделалась почти никчемным шёпотом плоти на фоне только что отступившей агонии. Белла провалилась в это облегчение с жадностью, словно ей наконец позволили перестать гореть. Но длилось это облегчение всего мгновение. Откуда-то с другого края мира, до неё донёсся чужой голос: — Ты её убиваешь! Белла попыталась снова открыть глаза, удержаться, понять, но тьма уже поднялась навстречу и сомкнулась над ней. Абсолютная пустота дрогнула, вывернулась наизнанку и снова стала жадным огнём, теперь уже поглотившим её всю без остатка.