Хозяин топи

Топи В черноте древних лесов старуха в платке старом, сгорбленная тяжестью лет, с лицом, изрезанным морщинами — глубокими, как судьбы людские, шептала беззубым ртом: — Не ступай туда, где камыш шепчется с ночью, где воронье триединство сторожит границу миров. Он там обитает, он там тебя ждёт, голодный, ждущий, терпеливый... Но девочка, глупая, непослушная, с лентой алой в волосах, босыми ногами примяла росистую траву. Устремилась, зачарованная, к гиблому месту, словно невидимая нить тянула её к погибели.  И тишина всё гуще с каждым шагом. И птицы умолкли, цикады не гремят песни свои, ожидая беды. Беззвучие липкое опустилось на лес, и только шелест камыша в это безветрие звучал тяжёлым дыханием из-за спины. Густые травы тут пахли иначе — аромат вывернут наизнанку, изуродован. Цветы утратили нежность, цветут тяжёлой горечью и ядом утраты. Тропы к топям заросли, а она шла, глупая, срывая печати безмолвия.   Ситцевое платьице трепетало на ветру — саван для ещё живого тела. Односельчане знали: не вернуться ей. Как не вернулись другие до неё — те, чьи имена шептали лишь в полнолуние, чтобы отвести беду. Не коснутся более её пальцы дверной щеколды отчего дома, не ступят ноги на половицы, что помнят её детский смех. И голос её растворится в топи, став частью болотной песни, что слышна в безлунные ночи. ~~~~ Топь встретила жертву песней — древней, как хтонь, тихой, как погребальный плач. Звуки из-под земли сочились, пробирались по костям, оседали влагой в лёгких. «Мну плоть я из хрящей и боли, Творю тела из чёрной жижи. Пришла ты не своею волей — С трепетом смертным. Ближе... ближе…» Он явил себя из камышей, колыхавшихся без ветра. Бледный, тощий, как голодная зима. Сквозь прозрачную кожу молочно-белые кости просвечивают, а в глазах плещется детское восхищение охотника, что загнал добычу. Будто сама земля исторгла его из своего гниющего чрева, слепив из плесени, крови и древнего зла. Позади него белело что-то. Тонкие косточки — разломанные запястья, обглоданные ключицы и россыпь зубов. Хрупка чужая жизнь —  рассыпан перламутр жемчужин на мшистых буграх. На ветвях чья-то выцветшая лента качается. Почти срослась с корой, принимая неизбежность зла. Все, кто сюда приходил, позабыты давно людьми, но могильником своим Проклятие дорожило. Целовало черепа, беседы с ними вело — странный был хозяин этого места. Её встретил опасный блеск разноцветных глаз. Хозяин топи улыбнулся ей — нежно, с жадным любопытством, словно дитя, нашедшее игрушку, которую можно сломать. — Страх в тебе не живёт? — шелестит голосом, в котором смешались шорох камыша и хрип утопленника. Так наивно терпеливо он ждал её у кромки воды — нагой, как первородный грех. Соткано его тело из лоскутов, словно одеяло старухи-ведьмы, из разных кусков чужих страданий и украденных снов. В местах, где плоть соединялась с плотью, танцевали незаживающие шрамы — они извивались, дышали, обладая своей волей и голодом. Прекрасен он был — той красотой, что влечёт мотылька к огню, обещая сжечь крылья дотла; красотой язвы, распустившейся на живом теле, красотой чумы того, кого ждёт погибель. Смерть в маске ангела, ни человек, ни зверь — порождение топи, что веками собирало себя из тех, кто сюда забредал. Подлинное имя своё он давно позабыл, но люди нарекли его Махито — Пожирателем Снов, и шептали это имя лишь в особые дни, когда земля пила кровь. Длинные волосы его — цвета речной тины и трупной синевы — не подчинялись законам естества. Скользили по бледной коже, оставляя на ней следы — не влаги, но чего-то густого и тёмного, что при лунном свете ложились чернилами. Пряди свисали вдоль спины, к влажной коже липли. Сползали, как живые по плечам, груди, по рёбрам, что ходили при дыхании, и оседали на животе, щекоча, будто ласкающие чьи-то заблудшие пальцы. Влага стекала по прядям, скатывалась по телу — по выточенным ключицам, по изгибу лопаток, по той линии, где плоть собиралась в опасно соблазнительный изгиб — не мужской, не женский, но дьявольски зовущий. Он знал, как она на него смотрит — не так, как другие люди. Слишком живо смотрела. Взгляд её — цепкий, дрожащий, первый такой за столетия своего существования. С жаждой гнетущей, с жаром — о, она его хотела, порочная. И Махито медленно, нарочно провёл рукой по себе — от шеи до бедра, втирая влагу в кожу, будто обмазал себя елеем перед жертвоприношением. — Смотришь так горячо на меня, — шепчет не глядя. Голос его — вкрадчивый, как сладкий дым благовоний, что в кожу въедается мелкими зубами. — Ты ведь меня не боишься.  — Нет, — солгала она, а сердце ведь колотится о рёбра, хочет выпорхнуть из клетки грудной. Страх сжевал её голос — обычно яркий и бодрый, он стал шелестом листьев. Страшно дышать, страшно смотреть, но взгляд сложно отвести. В глазах её он — прекрасное чудовище. — Тогда подойди ко мне, девочка. Поиграем... Шаги бесшумны. Никакой спешки — только предвкушение. Топи съедают все звуки, вбирая их в густой молочный туман. — Хорошая. Подойди ко мне ближе. Махито для кого-то уродлив, а для кого-то особенно красив. Красотой одарен болезненной, искажённой, как лепесток, увядающий под палящим солнцем. Бледная кожа, и в изгибах её плескались бесовские тени. Черты лица — гибкие, сама его плоть не могла выбрать, каким ему быть. Бледные губы — греховно мягкие. Улыбка — полусонная, неторопливая, будто подлец пил девичий взгляд, смакуя, как сладкое молоко. И его пальцы коснулись её щеки — ласково, почти в жесте почтительном, влюблённом. Она не понимала — томима страхом была или же любопытством. Жертва и падальщик, человек и проклятие — на грани миров, а внутри теплеет странное чувство одно на двоих. Оцепенение худую грудную клетку сковало, повисло путами на босых ногах. Махито склонился к ней — его волосы щекотнули скулу, опустились на плечо, прилипли к тёплой живой коже. Пальцы, тонкие и липкие от влаги, обвили нежный подбородок — трепетно, словно фарфор. Горячее, вязкое дыхание защекотало её губы, так медленно, с предвкушением — как пар перед погружением в кипяток. Проклятие не торопилось. Махито ждал развязки, но и наслаждался моментом «до». Лицо его смягчилось — ухмылка рваная исчезла, но явила что-то пугающе человеческое: трепет, голод, извращённую ласку. И прежде чем она успела отшатнуться, прежде чем страх расцвёл внутри тонким криком, Махито завладел её губами — медленно, ритуально. Не грубо, не жадно — лишь бы запомнить её тепло и вкус. Языком вбираясь глубже,  как путник запоминая вкус родниковой воды, зная, что впереди — только жажда, соль и пыль дорог. Поцелуй его был подобен первому глотку вина — сначала холод, потом жжение, затем — дурман, от которого уже не освободиться. Его губы — мягкие, как болотный мох, скользили с нечеловеческим терпением. Язык его — влажный и странно шершавый — проник между её губ, словно змея, ищущая тепло. Он пил её дыхание, её невинность, остаток её будущего — медленными, томительными глотками, смакуя каждую каплю её ускользающей человечности. Так поцелуи пьют проклятые уста — жадно и дико. Губы его вкуса мёда и гнили, лесных ягод и старой крови. Вкус запретного знания, вкус смерти, завёрнутой в кожу наслаждения. Её сердце удары пропускало медленно, пока она цеплялась за холод и влагу нечеловеческой кожи, подрагивая сломленным деревцем под мелким дождём.  Руки не человека — холодные, влажные — скользнули по изгибам шеи девичьей. Тепла нет в кончиках пальцев, но бегут они по ключицам живо и властно, оставляя следы, подобные узорам инея на стекле. От касаний кожа горит, меняется — более она не человек. Болотный холод проник в неё через этот поцелуй, остановил сердце на миг, а после оно забилось по-новому — чужим ритмом, как у всех, кого топь забрала.  Целуя нежно, словно возлюбленную, Махито шепчет слова успокоения ей в уголки губ. — Вот теперь ты — моя. До костей. До последнего вздоха. До конца времён. Её кожа вздулась. Плоть выгнулась, будто струна на инструменте. Вены запульсировали чем-то иным, чужим — тёмным, живым. Он творил её заново. Изнутри. Из страха. Из желания, в котором она сама не признается. Махито был и лоскутом, и богом, и утопленником страсти. И творцом. Ладонь его коснулась нежной щеки — и пальцы рассыпались серой пылью, но след остался — пульсирующий, живой. Под её кожей теперь копошилось «нечто» — другая сущность, чуждая, древняя. Лягушки в осоке затянули погребальный хор, деревья раскачивались в безмолвном плаче: поздно, поздно, поздно... Слишком поздно. А она уже хохотала — голосом не своим, утробным, влажным звуком, что не может исторгнуть человеческое существо. И там, где в чёрную воду упали её последние слёзы, расцвёл цветок багровый. Напоенный кровью невинной, цветок, который никто не сажал и который никогда не увянет.​​​​​​​​​​​​​​​​