🕊

Окна небольшой чайной светились мягким теплым светом, заигрывая с прохожими, промокшими под октябрьским дождем. Они манили выпить чашечку чего-то вкусного и листового, занырнув в объятия уюта, но плывущие мимо люди лишь пропадали и в появлялись в темноте: выныривали из-за углов, сворачивали с соседних улиц, отражаясь размытыми силуэтами на мокром асфальте. Самое обычное кафе, ничем не примечательное, кроме одного человека внутри. Гермиона села за столик, чувствуя, как колотится сердце. Будто крошечная колибри, запертая в бронзовую клетку на тоненьких ножках. Она не отбрасывала даже тень, но создавала мощный вихрь и быстрый-быстрый стук в груди. Крылышки сметали даже намек на сомнения. И только он мог доломать их окончательно. Она откинулась на спинку стула, почти коснувшись сидящего позади посетителя, и насмешливо бросила:       — Ты очень самонадеян, если считаешь, что я не нашла бы тебя и среди миллиарда. Что за дурной характер? За спиной раздался хриплый смех. Конечно, заметил ее, когда Гермиона вошла. Не мог не увидеть через стекло, но решил прикинуться предметом интерьера. Слишком дорогим антиквариатом для такой обстановки.       — Черный? Серьезно? Ты решил, что магловская краска способна обмануть меня? Он пожал плечами, задевая ее свитер, и вызвал миллион мурашек по позвоночнику, как когда-то. Никто не мог вызвать такое, будто по ее коже бегали маленькие перышки — легкие и дразнящие. Наверное, со стороны она казалась ненормальной, разговаривающей сама с собой, но никто и не обещал, что она в своем уме.       — Да за кого ты меня принимаешь? — надменно продолжила Гермиона и хлопнула по столу. — Я облапошила тебя однажды, но это не значит, что тебе удастся сделать то же самое со мной сейчас. Какая бестактность, просто посмотрите! Раздался мелодичный звон ложечки о чашку, растягивая момент ожидания. Дурацкая, совсем не аристократическая привычка. А потом, вторя ему, любимый голос, вызвав раскаты грома в ее душе, будто землетрясение встряхнуло все застывшее и замершее там — где-то в глубине.       — Ты пару раз победила меня во взрывающиеся карты, отчаянно мухлюя. У тебя так краснели щеки, что все было понятно без слов. Я позволил себя облапошить.       — Почему? — спросила она тихо. Потому что перехватило дыхание.       — Как сама думаешь? Давай порассуждаем. Или тебе нужна подсказка? — усмехнулся он. Она уловила, как он развернулся, и теперь его теплое дыхание опаляло ей ухо. Но Гермиона пока не была готова посмотреть ему в глаза, потому что иначе бы просто прибила на месте — и с особой жестокостью, а Азкабан пока не входил в ее планы. Разве что он будет сидеть в соседней камере, но это маловероятно. Да и вряд ли ее связи тут помогут. Впрочем, даже если бы она прибегла к некромантии, то лишь для того, чтобы придушить его снова.       — Нужна. Только не об этом, — прошептала Гермиона, вглядываясь в стеклянную дверь, но совершенно не замечая улицы.       — Я все тогда сказал тебе. Ты должна уйти.       — Ты должен был уже понять, что я никого не слушаю и никто не смеет мне указывать, что делать. Даже ты.       — Так будет лучше, — с сожалением прошептал он ей в шею, дразня. Как поцелуй, до которого оставался один жалкий миллиметр. С каменной горгульей и то проще договориться, хотя в его чертах всегда проступало что-то от холодного мрамора.       — Кому лучше?       — Тебе, моя маленькая птичка. Тебе. Гермиона ощутила, что за спиной осталась лишь пустота. Он растворился в тенях города. *** Лондонская национальная галерея была весьма специфичным местом для рандеву волшебников, но, судя по всему, у него появились новые увлечения. Какой позер. Гермиона подготовилась, соорудив нечто сложное в волосах, и надела что-то сине-голубое, благородное — потому что знала, что он оценит. Место для волшебной палочки было весьма пикантно, но кто узнает? Хотелось бы, чтобы он, но это вряд ли. Не сегодня. Она мягко встала рядом с увлеченным созерцателем, который сосредоточенно вглядывался в один из шедевров, и нервно переминалась на шпильках, отчаянно желая скрыть это. Они смотрели на одно и то же, будто не было больше никого в этом помещении, но только не на друг друга.       — Ты обманул меня, — ее голос звучал возмущенно. — Я мухлевала весьма тонко. И ты просто нашел оправдание своему проигрышу, кроме моего стратегического мышления.       — Не можешь уйти, не оставив последнее слово за собой, да? — рассмеялся он.       — Просто признай это, — топнула ногой Гермиона, совсем как девчонка. Несколько посетителей галереи удивленно посмотрели на них, но вот уж точно на кого было все равно.       — Я не признал это, даже когда ты наслала на меня очаровательный песчаный ураган на том пляже. Тебе придется сжечь эту галерею, если хочешь изобразить более убедительные аргументы, — посоветовал любимый человек рядом. Гермиона поизучала взглядом то, что так привлекло его внимание. Вот уже полчаса проторчал, рассматривая «Самсона и Далилу» Рубенса. Какой тонкий намек, хотя вряд ли он думал, что она отыщет его здесь.       — Ты выбрал эту картину, потому что так чувствуешь себя? — она оценила безмятежную позу героя картины и нежное лицо его возлюбленной, скрывающее предательство.       — Не задавай вопросов, на которые и так знаешь ответы. Она громко фыркнула, не выдерживая этой театральности и драматизма.       — Я вовсе не Далила. Я бы никогда так не поступила. И я бы нарочно скормила филистимлянам ложные сведения, разработав многоступенчатый план, но не предала бы тебя.       — История не терпит сослагательного наклонения, Гермиона. «И как она словами своими тяготила его всякий день и мучила его, то душе его тяжело стало до смерти», — спокойно процитировал он. — Хотя я вовсе не Самсон. Я бы не обрушил крышу дома с тобой под его сводом.       — И что ты сделал, по твоему мнению? — склонила голову набок она, отмечая тонкую работу художника над красной материей одеяния. Тяжелый вздох рядом, выражающий легкое раздражение и потребность в понимании своей позиции.       — Я выбрал простить и отпустить. Но ты никак не даешь мне шанса поступить благородно.       — Это не про тебя, и не стоит и начинать. Наша история никогда не закончится — тем более так трагично.       — Может, мне так нужно? Дай мне решить что-то самому. И больше не беспокой меня, — прозвучал слегка резковатый ответ. И только Гермиона хотела развернуться, как почувствовала, что он снова ушел. Галерея шуршала тихими пересудами о великом, в такт неравномерному танцу осколков там, где было солнечное сплетение. *** Странные создания — посетители. Все приходят, что-то требуют, косятся на бронзовую табличку с гравировкой «Заместитель главы Департамента магического правопорядка», брызжут слюной и утихают под грозным взглядом, вышколенным за годы службы. Что-то все просят, просят, а ее кто-то хоть раз спросил, чего она сама хочет? Задай кому из них такой вопрос, все лишь смущенно отведут глаза и начнут заикаться.       — Вы перепутали департаменты, уважаемая, — поморщилась Гермиона от ультразвука, зудевшего уже полчаса кряду. — Вам в Отдел магических происшествий и катастроф. Приемная администрации на третьем уровне, кабинет №118.       — Они тоже меня отшвырнут, как и Вы? Или может ограничатся отпиской? — разорялась посетительница.       — Увы, я ничем не могу Вам помочь, — равнодушно отозвалась Гермиона, кося взгляд на часы. — Жалобу на Управление по связям с маглами Вы можете подать только туда. Я попрошу своего секретаря проводить Вас. Жалобщица еще что-то верещала себе под нос, но мозг уже не воспринимал информацию. Гермиона отправила самолетик с просьбой секретарю, но почти не заметила, как ее расторопная помощница вывела недовольную даму. Лишь пристально следила за ходом стрелок. Тик-так. Тик-так. Лишь бы никого больше не было сегодня. Так и случилось. Возможно, помогло запирающее. Шесть часов. Гермиона на автомате кивая и прощаясь с коллегами вышла из офиса, прошла знакомыми путями до каминов, даже не отмечая обстановку, и очутилась дома. У нее был еще час, чтобы привести себя в порядок. Она следила за ним и точно знала его новое расписание. Заколола волосы в гребень, обнажая тонкую шею. Это — его слабость. Нанесла пару капель любимых духов за ушами, зная, что этот аромат вскружит ему голову даже за милю. Надела самые красивые и сексуальные чулки со стрелками сзади — просто на всякий случай и чтобы чувствовать себя увереннее. Накинула тренч не запахивая, прямо поверх тонкого платья. На войне все средства хороши, уж она-то знала. В семь часов Гермиона разглядывала кирпичную кладку здания и в какой-то момент потеряла счет обожженным брускам перед собой. Она знала, что сейчас он живет именно тут. Не могла не знать. И чем старый дом не устраивал?       — Ты замерзнешь, заболеешь, и твой дивный голосок, срывающийся на крик в Департаменте, не будет таким строгим, — вкрадчиво раздалось рядом с ней после почти бесшумных шагов. Гермиона почувствовала, как на нее легли согревающие чары. Он разглядывал противоположную сторону улицы, наблюдая за проезжающими мимо машинами. Периферийным зрением она видела его сложенные сзади в замок руки. Но всем своим существом ее косило туда, налево, где стояла любимая статуя.       — Лучше бы обнял сам, — приподняла нос она.       — Долго ты будешь преследовать меня? — произнес он, и Гермиона чувствовала в его голосе улыбку. — Это даже не магический дом, не представляю, как ты его вычислила.       — Столько, сколько потребуется. Я вычислю тебя, даже если ты сбежишь от меня на Луну.       — Это, конечно, маловероятно, к тому же, современная космическая программа полетов на спутник Земли свернута. Плечо раздраженно дернулось, зашелестев тканью платья. Он наложил чары еще раз, просто на всякий случай.       — Смотрю, ты много узнал о маглах за полгода.       — Я очень любознателен, ты же знаешь. Было, кому рассказать.       — Женщина? — вложила она все высокомерие в свой голос, какое только было в ней. Конечно, это бы никогда не обмануло его. Он знал, что ее сердце затрепетало так сильно, словно могло бы выпрыгнуть ему в руки. Он читал ее, как открытую книгу, и заправил выпавший локон за ухо, заставив ее вздрогнуть. Нежно провел пальцами по коже, и так хотелось податься всем телом на это движение. Они все еще не могли встретиться глазами, кутаясь в морось в воздухе и глядя по разные стороны улицы. В этом-то и была их главная проблема.       — Хотел бы я сказать это, да никогда не будет такого, и это ты тоже знаешь, — тихо и твердо сообщил он. — Открыл для себя чудо под названием планетарий. Очень познавательно.       — Может, пригласишь в гости? — попробовала она. — Не верю, что за это время ты перестал быть джентельменом. Это выжжено у тебя на подкорке.       — Нет, дорогая, все закончилось. И даже наша история должна была подойти к концу, рано или поздно.       — Ты решил все за меня, — разозлилась Гермиона. — Ты решил и бросил меня. Ты подумал хоть раз, каково мне пришлось?              — Ты же получила то, что хотела, разве нет? — раздалось рядом с ней, и она не могла считать ни одной эмоции, которая была в голосе. Ни одной. — Ты там, где должна быть. Тебе так лучше. Гермиона откинула голову назад на минуту, вглядываясь в чернеющее пасмурное небо. Лондон не щадит их, и дождь все усиливался.       — Я пожалела об этих словах сразу же, как произнесла их. В ту же секунду. А ты продолжаешь наказывать меня.       — Не я наказываю тебя, — и она как наяву могла представить, как он покачал головой. — Ты сама это с собой делаешь. Я пытаюсь жить дальше, а ты все никак не хочешь отпустить меня. Ты же хотела свободы, что ж, она твоя. Дай ее и мне. Она наконец повернулась и вцепилась в лацканы его неизменно черного пальто, и наконец впервые посмотрела в его глаза. Что угодно она готова была увидеть. Злость, раздражение, ненависть, безразличие, жалость, какую угодно эмоцию, кроме разбитости в светло-серых радужках. Словно треснувшее зеркало, и паутинки все бежали и бежали, ломая на мелкие куски.       — Прекрати, Драко. Хватит, — потрясла она его, насколько это вообще было возможно, и он, как всегда, стойко переносил все ее эмоции. — Не нужна мне никакая свобода, мне нужен только ты. Мне ничего не нужно без тебя. Бывший муж ласково провел костяшками по ее лицу, улыбнувшись, и она на секунду прикрыла глаза.       — Ты говоришь это сейчас. Так ты сейчас чувствуешь, потому что мы были вместе слишком долго, и тебе тяжело отпустить привычное. Знакомое. Но будет что-то еще, впереди. Кто-то, кто даст тебе то, что я не смог, — грустно проговорил он, заставляя ее снова кипеть от гнева.       — Что за идиотская прическа, кого ты пытаешься обмануть и от кого убежать? — взмахнула она палочкой, не стесняясь проходящих вдалеке маглов, и вернула родной платиновый блонд.       — Командуешь мной даже из развода, — ухмыльнулся Драко. — Как это похоже на тебя. Ее выводила из себя его уравновешенность. Ему будто это было все вообще не нужно, только ей. Будто он поставил точку. Прошел пункт, из которого нет возврата.       — Драко, пожалуйста. Зачем ты так говоришь? — вспыхнула она, вцепившись еще сильнее. — Двенадцать лет, Малфой! Я терпела твой невыносимый характер в школе. Я ждала тебя из чертовой тюрьмы. Я кидалась на каждого, кто пытался сказать о тебе хоть дурное слово. Я взяла твою чертову фамилию! Я…       — Ты — да, — подтвердил он. — Ты молодец, моя маленькая свободолюбивая птичка. Ты все правильно делаешь, всегда. Только где в этом «мы»? Мы были только в том, что украли столько времени, сколько смогли. Но это все. Видя его чуть ожесточившийся взгляд, ее затрясло мелкой дрожью. Она знала, что все разрушила, знала это, как и он.       — Ты не можешь использовать запрещенный прием и начать плакать, Грейнджер, — усмехнулся Драко. — Расчет на то, что я сломаюсь? Ты же знаешь, что я не могу выносить это. Такая стратегия сегодня?       — Я уже столько лет, как не Грейнджер. Я не поменяла обратно. Не смогла бы, — всхлипнула она.       — Тебе сейчас больно, потому что непривычно. Хорошо, давай представим, что мы снова сойдемся. Что изменится? — с ноткой живого интереса спросил он, внимательно глядя на нее, как на особо занимательную задачку.       — Все изменится, — активно кивнула головой Гермиона. — Я люблю тебя. Пожалуйста. Давай попробуем. Драко устало вздохнул и утер размазанную тушь и слезы. Снял пальто с себя и надел на нее, потому что чары активно рассеивались, бессильные против такой погоды. Она утонула в нем и запахе, который выносил ей мозги на вылет. Она так давно его не ощущала. Родной, теплый. Будто частичка ее души вернулась домой.       — Ты не знаешь, что это, — покачал головой Драко. — Ты не умеешь любить, Гермиона. Ты умеешь только отдавать, а потом козырять этим, как трофеем, как долгом. И как только ты чуешь что-то для себя важнее, чем это, вся твоя любовь испаряется.       — Ты будешь рассказывать мне, что я чувствую? — всхлипнула она, запахивая его большое пальто сильнее. — Ты, значит, жертва, а я — злодейка?       — Я такого не говорил. Мы измотали и изнасиловали друг друга. Вспомни, как это было. Много было хорошего? Мы держались за это из взаимного упрямства, и только. Я не могу больше так. Не могу. И не хочу делать этого с тобой. Конечно, она хорошо помнила. Все с самого первого дня. С самого первого года, когда их отношения напоминали взрывоопасное минное поле, по которому они ходили. Его холодность и жесткость, ее ранимость, наивность и постоянные слезы, истерики и обоюдная ненависть к себе за то, что они делали друг с другом в постели и на каких качелях они катали друг друга. Непонимание, порицание, его нежелание открыться миру, которое так обижало ее. Его метания из-за конфликта сердца и воспитания. Время, когда она ждала его и серела на глазах, пытаясь добиться пересмотра дела. Его злость на весь мир, но сильнее — его злость на нее, что она никак не оставит его, и его желание сдаться. Как он прогонял ее, не желая, чтобы она видела его таким, и как она приходила опять, прижимая к себе. Как они воссоединились, и было чувство, что наконец можно все изменить. Как они жили вместе, пытаясь вникнуть в интересы и окружение друг друга, но это было сложно, и постепенно все превращалось в ссоры из-за нежелания понять. Они расставались и сходились, и в итоге принесли друг другу клятвы у алтаря, и это был лучший день в их жизни, наполненный светом. Как он не мог сдержать скупые слезы, когда увидел ее в белом платье, и ее несдержанные всхлипы, когда его мать наконец благословила их. Брак, который был то увлекательным приключением, в котором они познавали мир вместе и смотрели на него одними глазами, то коктейлем Молотова, брошенным на передовую и взрывающим все на своем пути. Конфликты и страстные примирения, жаркие ночи и одинокие вечера, когда она сбегала к родителям, а он искал ее и извинялся. Как она доводила его упреками и претензиями, а он обещал ей, что изменится ради нее. Последние месяцы, когда замаячило повышение, крупная цель — глава Департамента. Апофеоз ее трудов и долгожданное признание, и она почти перестала появляться дома, кроме как поспать и переодеться, провоцируя у него тихое бешенство в ответ на ее язвительность. Когда ее вызвали наверх и сообщили, что с такой фамилией ей закрыт доступ к дальнейшей карьере, и нужно как-то решить это. Как она сказала ему об этом, и был громкий скандал, самый крупный, самый накаленный за всю их жизнь. Как он пытался донести, что она не может жертвовать семьей ради этого и что ее не могут принуждать такими требованиями, что ее не ценят достаточно, и как она неосторожно бросила, что он душит ее и не дает свободы, как хочет посадить ее в клетку, и что лучше бы они вообще никогда не встречались. Что лучше бы всего этого не было вообще, и что она устала от него. Что отдала ему свою жизнь, а ему все недостаточно. И как в конце концов он не выдержал и сказал, что отпускает ее, и она вольна делать все, что ей захочется, и может поступать так, как считает нужным, но уже без него, и что он не станет ей больше препятствовать. Прислал с совой документы на развод и испарился, не оставив следов. Общим друзьям он сказал, что просто хочет прийти в себя, и исчез с радаров. Бизнес давным-давно работал без него самого, и его поверенные не знали, где его искать, только слали письма. Ее письма возвращались нераспечатанные. Не было даже намека на то, что он хотя бы подержал их в своих сильных руках. Первое время она была в ярости и подписала бумаги, не желая даже слышать о нем, потому что он закончил все так и что они даже не попробовали договориться. Потом она злилась на себя, что не смогла удержать язык за зубами и поддалась власти безрассудных эмоций, которые никак не сходились с тем, что на самом деле она чувствовала. Ощущение, что она потеряла опору, которую всегда в нем находила. Новые слезы, но уже из-за потерянной драгоценности, которой были их отношения. Она вспомнила, как не захотела работать вместе с ним в Министерстве, чтобы не делить одну зону влияния и не плодить слухи, а может, даже из слепой ревности к работающим там женщинам, кто же теперь упомнит. И Драко не пошел туда, хоть это сильно бы помогло его репутации и он хотел этого, но стал строить что-то свое и посвятил это ей, ее настоящим мечтам. Поняла, что он давал ей столько пространства, сколько она хотела, и мучился от того, что она хотела все больше и больше. Драко согласился с тем, что в их семье их будет только двое, и сказал, что ему достаточно лишь ее. Согласился на то, чтобы его род угас на нем, потому что для него не было ничего важнее того, чтобы быть с ней. Отплакала осознание, что только он один мог вселить в нее уверенность парой слов и смог бы убить любого, кто заставил бы ее страдать или обидеть, но она этого, конечно, никогда не хотела. Как всегда доверял ей и не сомневался в ней, а она находила какие-то поводы для проявления собственной не самой высокой самооценки и цеплялась к тому, что он будоражил других, но всегда, всегда был верен ей, во всем. Вспомнила то, что забыла. Все их вечера и завтраки, то, что он знал все ее вкусы и предпочтения, угадывал ее малейшие желания. Все их поездки и вылазки, все беседы, где они были вырваны из привычного быта, и тогда не находилось ни единой причины для ссоры, лишь взаимный интерес и счастье. Хороших дней было намного больше, в тысячи раз больше, чем плохих, но почему-то запоминалось лишь последнее и плавало на поверхности, отравляя их. Признала, что она — эгоистка, которая сначала отдавала всю себя, а потом попрекала его чувством благодарности, вынуждая его сломать себя до основания, и ей все было мало, будто она была ненасытным чудовищем, вечно требующим подтверждения от него. Но он тоже ошибался.       — Говоришь, не было ничего хорошего? Говоришь, мы не любили друг друга? — раздула ноздри Гермиона. — А это тогда что? Весь мир замер, когда она наконец дала волю импульсивности и бросилась ему на шею, наконец соединившись мокрыми губами. Выработанные годами рефлексы, так, как им нравилось, когда он чуть подхватывал ее, а она обрамляла челюсть ладонями и мягко проводила ноготками, а он брал свое жадно и порывисто, будто пытаясь напиться живительной влаги после долгого дня в пустыне. Хриплые всхлипы, искусанные губы, абсолютная неризестентность к тому, что творится вокруг.       — Ты чувствуешь это? — наконец оторвалась от него Гермиона с влажным звуком, и казалось, что кружится голова, пляшет в вальсе обстановка. Драко мягко отстранил ее и снова заправил влажную прядь за ухо, посылая тысячи иголочек по ее телу. Его волосы, мокрые и растрепанные от ее страсти, ощущались все так же, как и всегда в ее ладонях.       — Я никогда и не прекращал. Но это не все. Решать проблемы сексом и поцелуями — не вариант, и это уже пройденный этап. Мы не умеем по-другому, — приподнял брови он, намекая на свою правоту. — Мы насытимся друг другом после разлуки, не вылезая из постели, а дальше что?       — Мы будем просто жить, Драко, построим мосты заново, мы… — затараторила Гермиона, отчаянно утирая нос и пытаясь совладать с голосом.       — И мы проходили через это, — спокойно напомнил Драко. — Строили, да все рушилось снова и снова. Сколько раз мы сходились и расходились, ты упомнишь?       — Но мы же… мы всегда возвращались. Гермиона пыталась передать всю надежду, всю веру в свои слова ему, но они отскакивали от него, прямо как дождь, бьющий по асфальту.       — Может, нам просто не суждено долго и счастливо? Ты не думала об этом? Я однолюб, и ты знаешь это, но твое сердце всегда было намного больше моего. Может, ты встретишь кого-то, кто… — прикрыл глаза он, будто сама мысль об этом причиняла ему боль. — Я всегда желал тебе счастья. Я же ушел, в конце концов, чтобы не мешать тебе, чего еще ты от меня хочешь?       — Пожалуйста, не говори так. Ты никогда не мешал мне, это я все придумала, я… — начала задыхаться Гермиона, пытаясь подобрать слова. — Я понимаю, что не ценила то, что имела. Прошу тебя, поверь мне. Эти полгода… Так долго никогда не было раньше, и у меня было время подумать. Мне никто не нужен, кроме тебя. Ни один мужчина не заменит тебя. Прости меня. Только поверь, что…       — Мне хочется верить, дорогая, очень хочется. Но еще одного такого разрыва или скандала я просто не вынесу. Я не железный. Пойми меня, — Драко взял ее лицо в ладони, и она оставила несколько быстрых поцелуев на его коже. Соль на лице перемешивалась с усиливающимся потоком с неба, но ей было все равно, что она промокла до нитки.       — Мы научимся. Научимся, Драко. Я обещаю тебе. Пожалуйста, только допусти мысль, что мы… Мы сможем это преодолеть, обещаю тебе. Кто нас вытерпит, кроме друг друга? Я люблю тебя, ты любишь меня, и это никогда не изменится. Я всегда буду приходить и всегда буду бороться за нас, и ты не сможешь запретить мне, — горячо заявила Гермиона, напоследок шмыгнув носом и схватив его за руки. Он возвел глаза к наблюдающему за ними небу и тяжело сглотнул, заставив ее завороженно наблюдать за движением кадыка, по которому стекали быстрые капельки. Гермиона замерла в нетерпении, бегая по нему глазами, пытаясь отыскать, выцепить то, на что надеялась всем сердцем. Было много хорошего, но они не видели это сейчас за взаимными обидами. Но они откроют глаза и внимательно изучат все с присущей им тягой к исследованиям. И он сдался, Гермиона видела это в нем, взорвав тысячи фейерверков счастья у нее в животе.       — Чертова ведьма, ты точно сведешь меня в могилу, но, видимо, я никогда не смогу отказаться от тебя, — горько усмехнулся Драко, перехватил ее руку и аппарировал в свою новую квартиру. Гермиона даже не собиралась оценивать обстановку и накинулась на него, выплескивая всю тоску, всю боль от разрыва с ним. Вся верхняя одежда и его джемпер, безнадежно испорченные, полетели на пол, и он подхватил ее под ягодицы, задирая платье на талию. Это было похоже на безумный вихрь, где они никак не могли определиться, что хочется сделать сейчас больше всего. Поцелуи, поцелуи, которые зажигали в ней искры, когда он прижал ее к стене. Драко распустил ее волосы, спадающие мокрыми прядями, и обласкал все свои любимые места от мочки уха до ключиц, пока она пыталась расстегнуть пуговицы на нем. Холодные, мокрые тела — они переставали быть таковыми, распаляясь все больше и больше, с каждым новым прикосновением, все более интимным и чувственным. Ничего осторожного и мягкого, их страсть про несдержанность. Слишком долго, слишком медленно, несмотря на их лихорадочные движения, им нужно больше, и Гермиона одним резким движением стянула платье и скинула с него рубашку, пробегая по мышцам ладонями. Какой же он невозможно притягательный. Драко подхватил ее на руки, не отрываясь от ее губ, и, не глядя, притащил в свою новую спальню, в которой она никогда не была, но уже точно никуда не уйдет.       — Я так скучала по тебе, — призналась Гермиона, глядя на него сверху вниз, с белоснежных шелковых простыней.       — Думаешь, я — нет? — пробормотал он, глядя на ее тело голодным взглядом. Ее нога очутилась на его плече, и он покрыл призывными поцелуями капрон от щиколотки до колена, не отрывая от нее взгляда. Все более тяжелое дыхание, все более вздымающаяся грудь в черном кружеве, как ему нравилось. Но всего было слишком много между ними, чтобы напитаться друг другом. Полетевшие во все стороны остатки одежды, несдержанное хриплое дыхание, и наконец контакт кожа к коже, вызывая чистое электричество.       — Ты была с кем-то? — требовательно спросил Драко, нависая над ней, и чуть жестче необходимого сдавливая ее грудь.       — Ни за что, — прошептала Гермиона, притягивая его для нового поцелуя. Хватит разговоров. Он тоже знал, что точно нужно делать, меняя угол так, чтобы впиться друг в друга сильнее. Знал, как сделать ей приятнее, подключая руки, потому что в постели никогда не думал лишь о себе. Знал, что она делает и как его доводит до ручки страстным шепотом на ухо и несдержанными криками. Знал, что значат закатывающиеся глаза и знал, что расцарапанная спина — лучшее свидетельство ее удовольствия от процесса. Она залечит, потом, но сейчас лишь взрывы и пламя, пока они не отлипнут друг от друга и не начнут приходить в себя и выравнивать работу легких. И лучшее во всем этом — это момент, когда она нежно прижималась к нему, переплетая их конечности, как финальный штрих близости, расколовшей сознание.       — Как ты вообще нашла меня? — наконец спросил Драко, водя длинными пальцами по ее голому бедру, выписывая круги и линии. Она не ответила на вопрос, и лишь приподняла кулон, который ему подарила когда-то в юности, сказав, что он символизирует ее сердце. Он носил его всегда, не снимая. Маленький и изящный бронзовый кулончик с выгравированной птичкой, внутри которого была их миниатюрная фотография. Они так долго спорили, кто там нарисован. Гермиона считала, что колибри, а Драко — что это стриж, но истина была в том, что это были очень близкие виды, отличающиеся деталями. Как и они.       — Почему ты не выбросил его, раз хотел убежать и все разорвать? — спросила она, поигрывая цепочкой.       — Разве я смог бы избавиться от него? — насмешливо заглянул в глаза Драко. — Никогда. Это как у тебя с фамилией. Только намного сильнее. Но ты не ответила на вопрос. Она призвала свою палочку из разбросанной на полу мокрой одежды и постучала по кулону, заставив его замерцать.       — Следящие чары, — побился он головой об изголовье кровати со стоном. — Вот я идиот.       — Наложила много лет назад, чтобы больше не нервничать так, как было после твоего исчезновения из-за ареста. Никуда ты не денешься от меня, — промурлыкала Гермиона, уютнее устраиваясь у него под боком. — Неужели тебе было все равно, как я жила? Драко лениво указал куда-то в сторону письменного стола.       — Твоя секретарша и Поттер докладывали мне каждую неделю о твоих делах. Сначала я хотел сжигать письма, но рука дрогнула.       — Убью Гарри, — улыбнулась Гермиона.       — Только не очень сильно. Он неплох, как оказалось, и болеет за нас. Долгий, тягучий, ленивый поцелуй нарушал тишину после этого признания. Просто трогать его, обнимать, сжимать перекатывающиеся мышцы было обезболивающим и успокоительным для нее в одном флаконе. Пока это ощущается так, ничто не может быть потеряно.       — И что дальше? — спокойно заглянул он ей в глаза, будто не был убежден до конца. — Это не решает вопроса с твоей карьерой. Скажешь мне «спасибо» за горячую ночь и снова убежишь в Министерство?       — Я написала заявление на увольнение. Осталось отработать неделю из месяца. Уже подготовила человека на замену, — сообщила Гермиона, выкладывая свой главный козырь, вторую свою главную надежду.       — Ясно. Это хорошо, — медленно кивнул он. Гермиона приподнялась и удивленно посмотрела на него.       — И ты даже не скажешь что-то вроде… не знаю даже, что это было моей мечтой, или что нельзя бросать все ради тебя, или что я так долго работала, чтобы… — раздраженно махнула она пятерней, не силясь подобрать выражений.       — Ты бы не сделала это только ради меня, если бы сама не хотела. Это скорее компромисс, чем жертва, и будет что-то еще, ведь так? — с улыбкой спросил Драко, целуя ее пальцы. Гермиона обессилено откинулась обратно на его грудь.       — Как вообще можно думать о другом мужчине в моей жизни, если никто и никогда не поймет меня лучше тебя? — закатила глаза она, снова поражаясь неразумности собственного мужа. — Вот ты жук, даже невозможно заставить тебя испытывать стыд.       — И чем же ты займешься, дорогая? — довольно пробормотал Драко.       — Ну, мы же, кажется, были безумно богаты. Создам фонд, буду воплощать свои мечты о лучшем мире, тратя твое наследство и приумножая славу нашей фамилии, что-то такое. Зачахну в приемах и благотворительных вечерах, приобретя новые манеры высшего света. План такой. Заодно порадую Нарциссу.       — Звучит неплохо, — согласился он, и тут наконец-то нащупал что-то на ее пальцах и судорожно вздохнул. Гермиона скинула маскирующие чары, вернув в мир сияние изумруда ее обручального кольца, сняла его и с нежностью погладила платину.       — Я никогда и не считала себя разведенной, хоть ты и прислал бы мне целую гору бумаг, — лукаво улыбнулась она и постучала по гравировке. — «Навсегда твой». Навсегда, Драко, для меня именно это и значит.       — Кто бы знал, что ты так близко к сердцу воспримешь нашу горячую сентиментальность по молодости.       — Имеешь что-то против, мистер Малфой? — сурово прищурилась Гермиона.       — Никогда, миссис Малфой. Это навсегда останется таковым, — прошептал он ей в губы и подарил еще один обжигающий до нутра поцелуй. Внутри звучали фанфары. Черт, нет, целый симфонический оркестр. Все коллективы мира сейчас пели в ней и все танцоры вселенной оттанцовывали внутри в ритме радости и счастья, пока он держал ее за затылок и мягко покусывал губы, вытворяя языком внутри только то, что он один умел делать с ней.       — И я не шутила. Нам правда нужно научиться. Я думаю, мы можем попробовать семейную психотерапию, — заявила Гермиона, когда они наконец вернулись к исходной позиции.       — Ты уже нашла специалиста, ведь я прав? — добродушно приподнял брови Драко.       — Прием в следующую пятницу, — кивнула она и пустилась в долгие объяснения. Она удивлялась, как только он умудрялся не закатывать глаза и изображать самое заинтересованное лицо из всех возможных. Может, так и было. Они валялись в обнимку, дыша в унисон, и Гермиона решилась озвучить самое главное, самое насущное. То ключевое, что было для него главной жертвой, которую она не оценила и так скоро отвергла.       — И я перестану принимать противозачаточное зелье, через несколько месяцев, как разберемся во всем. Вряд ли получится быстро, но, возможно, в следующем году я буду…       — Ты правда этого хочешь? — взволнованно воскликнул он, вскочил с места и увлек ее за собой, вызвав у нее улыбку.       — Думаю, я готова. Да, я хочу. И знаю, что ты хочешь, хоть ни разу и не поднимал эту тему, — призналась она. Драко так счастливо рассмеялся, передавая ей эту мечту о более большой семье, которую он втайне хотел. Которую представлял, закрывая веки. Он снова вернул кольцо ей на палец. Но на внутренней стороне осталась едва заметная трещинка. Она не мешала носить его — но пальцы чувствовали ее каждый раз. Гермионе так отчаянно хотелось верить, что в этот раз все получится.       — Пообещай, что мы постараемся. Поклянись, что мы сделаем все, чтобы все исправить. Дай мне зарок, что мы создадим что-то скучное и стабильное, ведь нам будет, ради кого, — заглянула в глаза Гермиона и пробормотала губами, которые плохо слушались свою хозяйку.       — Мы все исправим и построим что-то совершенно новое, моя птичка, — прошептал Драко, и это звучало громче раскатов грозы, которая неистово билась в окна.