Часть третья. Причины

      <Обгоревший уголок страницы>       Пятнадцатый Фестиваль. Мой день рождения. Я снова у окна.       Город сбросил маски. И как всегда, превратился в жалкое зрелище. Они не стали «настоящими» — они стали… голыми. Испуганные, бледные существа с пустыми глазами жмутся к стенам, пряча лица в воротники. Все куда-то спешат, ускоряют шаг, лишь бы поскорее скрыться от чужих взглядов. Никто не улыбается. Никто не смотрит в глаза.       Без маски ты — никто. Ты — голая, ничем не защищённая плоть, и все это видят. Самый «правдивый» день в году — самый лживый. Потому что они все притворяются, что им не больно. Что они не боятся. Но я вижу. Я вижу, как дрожат их руки. Как бегают их глаза.       И самое ужасное — я начинаю чувствовать то же самое. Этот зудящий стыд. Это желание спрятаться. Нет. Я не хочу становиться таким. Лучше уж моя «Наивность». Она, по крайней мере, честно говорит о своей хрупкости. Может, всё наоборот, и именно мы, «хрупкие», — самые сильные? Потому что нам есть что терять, нам есть что чувствовать.       А они за своими стенами давно уже ничего не чувствуют.       <Запись на обороте старого чертежа, почерк нервный, угловатый>       Сегодня мама зашла ко мне. В руках она держала не привычную дешёвую картонную коробку, а длинный футляр из тёмного дерева.       — С пятнадцатилетием, сын, — сказала она, и её голос прозвучал особенно устало.       Я открыл. На бархате лежала маска. Не «Доброта». Не «Наивность». А идеально отполированная, холодная маска «Равнодушия». Та самая, маска элиты. Она была тяжелой, от неё веяло дорогим металлом и ледяной силой.       — Это для твоего же блага, — сказала мама, не глядя на меня. — С этой маской тебя не тронут. С ней ты будешь в безопасности.       Я смотрел на это бездушное, совершенное изделие. Оно было красивым. И абсолютно мёртвым. Её «Доброта» была хрупким щитом. Эта штука — оружием. Оружием для тех, кто хочет выжить, перестав чувствовать.       — Я не хочу новую, — тихо сказал я. — Я не хочу эту. Я хочу свою старую, разбитую «Доброту». В её трещинах была моя история. А это… это просто красивая могильная плита.       В её глазах — настоящих, живых — мелькнула знакомая печаль и… страх. Не за меня. За себя. Она боялась, что моё упрямство обернётся против неё.       Я не взял маску. Она так и лежит на столе, холодная и чужая, как упрёк.       <Новая записка, на листке, вырванном из школьной тетради>       Вчера хоронили одного крупного бизнесмена. Того, что владел фабрикой масок. У него было самое дорогое «Безразличие» во всём городе, выточенное из чёрного сапфира с оправой из белого золота.       Похороны были громкими и театральными. Весь город пришёл в масках «Скорби» — начищенных, идеальных, купленных специально к событию. Гроб был открытым, и он лежал там, в своём самом главном приобретении. В своём черном безразличии к вечности. Ораторы говорили о его «силе», «непоколебимости» и «наследии».       А я стоял в толпе в своей дурацкой, фарфоровой «Наивности» и чувствовал, как внутри поднимается комок ярости и неприязни. Они хоронили не человека. Они хоронили маску. Они восхваляли не жизнь, а умение скрывать всё, что делает эту жизнь живой. Его настоящее лицо, спрятанное навсегда под холодным камнем, никому не было интересно.       Выходит, вся наша жизнь — это соревнование, кто лучше спрячется. Кто лучше притворится неживым. И победителем становится тот, кого уже ничто не может ранить, потому что в нём уже нечего ранить.       И я представил, как через сто лет археологи откопают этот гроб и увидят это безразличное лицо. И решат, что такими мы и были. Холодными. Каменными. Им в голову не придёт, что под этой маской был просто человек. Со своей болью, страхами, может, даже с той самой «Добротой», которую он разбил в себе много лет назад, чтобы надеть эту.       Я стоял и сжимал свои карманы, где всё ещё лежали острые осколки моей первой маски. Они кололи пальцы, напоминая о том, что я живой. Что я всё ещё чувствую. И пусть это больно. Это лучше, чем быть похороненным заживо в идеальной, непробиваемой маске.       <Запись без даты. На обороте квитанции на маску «Усердие»>       Сегодня видел, как на Центральной площади разбилась «Искренность». Девочка, лет десяти, упала, и её новая, сияющая маска — та, что дарят на Первое Причастие к Социуму — ударилась о брусчатку. Звон был тихий, но на него обернулись все. Не потому, что звук был громким. А потому, что он был неправильным.       На площадь в час пик — с «Искренностью»? Её родители, в дорогих, резных «Безразличиях», даже не шелохнулись. Просто взяли её за руку и потащили прочь, к мастерской. А она смотрела на осколки через плечо. Её настоящее лицо было мокрым от слёз. Но это никого не волновало.       Важна была только разбитая маска.