̶?̶ ̶?̶ ̶?̶

«О, Человек! Я, человек, измерил Вину твою и тайну: Божий сын, Ты первый был, кто в Бога не поверил. Во всех мирах умыслил ты один, Что Бога нет. И стал отцеубийца…» Щетка снова выпадает из рук. Я стискиваю зубы и пытаюсь покрепче сжать её в непослушных дрожащих пальцах. Кожа на тыльной стороне ладоней натягивается, и только недавно подсохшие раны отдаются уже привычной острой болью. Едкий запах навоза костошеев въелся во все поверхности стойла — не поможет ни щетка, ни вода, а ничего другого у меня нет. Удивительное по своей бессмысленности задание. Хотя, чего ещё ждать от людей, любые мысли которых вытесняются строками святого писания. Я слишком поздно понял, почему они так ко мне относятся. Если бы эти люди хоть раз честно признались, что ненавидят вопросы просто потому, что не могут на них ответить… Если бы отец не поощрял их строгость… Но теперь уже ничего не исправить, да я и не хочу — слишком устал от всего этого. Устал настолько, что не чувствую ничего, за исключением отчаянного желания разрушить это место до основания — даже если придется погибнуть самому. Я одновременно уверен в успехе задуманного и знаю, что мои мечты обречены на провал. Но пока что не время — ещё не все послушники собрались на церемонии инаугурации Хранителя Света. Я продолжаю начищать стойло, чтобы никто из случайных прохожих не усомнился в моем искреннем раскаянии и желании искупить грехи. Спокойно лишь от того, что ни один из них не посмеет опоздать. Только мне представилась такая уникальная возможность. А всего-то и надо было снова начать спорить со священниками. Искушение попытаться переубедить их каждый раз побеждает, как бы я ни клялся держать язык за зубами. Но теперь у меня наконец есть альтернатива философским дебатам — уже несколько дней как лежит здесь, под желтоватой землей и притоптанным сеном, в сколоченном на скорую руку ящике. Я ещё раз оглядываюсь по сторонам и прислушиваюсь. Теперь можно. Костошей удивлённо наблюдает за моими жалкими попытками раскопать сухую землю у забора, черные глаза сочувственно хлопают веками-лепесктами. Обломок доски, заменивший мне лопату, наконец поддевает деревянную крышку. Две тёмные стеклянные бутылки с зажигательной смесью, заткнутые тряпками, и коробок спичек — всё на месте. Жаль не было возможности заранее их испытать. На всякий случай прячу бутылки за пазухой. В последний раз провожают меня взглядами скучающие, отбивающиеся хвостами от мух костошеи. Я проверяю, достаточно ли у них воды и корма. Если мне всё удастся, то про них могут на какое-то время забыть. Мощёная дорога к храму, как всегда, неизменная, до жути осточертела. Даже сейчас, когда солнце по-осеннему тускнеет за пепельными облаками, этот путь слишком светлый и зеленый — никак не вяжется с пропитанными ненавистью внутренностями храма. Я огибаю внутренний двор, выискивая глазами малейший признак присутствия других людей. Вокруг непривычно пустынно — если бы не доносившиеся из храма звуки, могло бы показаться, что все исчезли. Наконец за деревьями начинают проглядывать необъятные стены главного здания города, а может и всей страны. Купольная серо-коричневая крыша с неравномерно выцветшим куполом кажется грозовым облаком на обесцвеченном небе. Символ Кора горит вторым солнцем. Дорога разветвляется, упираясь в расписанную белым цветочным узором темную стену. Теперь по обе стороны от меня — по ряду окон, что яркими прожилками выбиваются на фасаде храма через равные каменные промежутки. Но мне нужен только один из бесчисленных витражей всеми любимой Проводницы Света — тот, что закрывает окно ответвления алтаря. Всего минута уходит, чтобы подобраться к нужному месту, и вот я уже высматриваю за мутноватым цветным стеклом церемониальный стол, который должны вывезти в конце службы. Я заранее присмотрел не слишком надежно прикрепленный крупный осколок стекла. Сейчас он с легким скрипом выскакивает из паза, переливается в моих руках желтыми нарисованными складками одежды, а в нарядном облачении Проводницы Света зияет темная проплешина. Через неё ещё лучше становится видно покоящуюся на церемониальном столе точно такую же, но уже настоящую, а не стеклянную, золотистую накидку Хранителя Света. То, что раньше напоминало о прекрасных чудесах, теперь — атрибут власти наместника людей. И уничтожить её не достаточно, чтобы разрушить мечту отца возглавить церковь. Но я не прощу себе, если не сделаю хоть что-то. На столе вокруг одежд разбросаны цветы. Яркие и большие — те, что растут только на полях монастырей. Всего через пару часов после празднования они бы превратились в кучу обесцвеченной, вялой зелени. Но если комната сгорит, то они погибнут быстро и красиво. Так лучше. Легче. Я ставлю бутылки на подоконник у витража. Огонь ведь всегда был твоим главным атрибутом, Кор. Так куда делась твоя сила? Я не могу объяснить, почему ты позволяешь им творить, что вздумается, искажать твои слова, в попытке оправдать преступления. Неужели тебе хватает того, что за твоё имя воюют и без конца молятся? Спички рассыпаются, когда я пытаюсь открыть коробок. Руки дрожат уже не только от боли. Поднимаю с земли всего пару штук — чтобы хватило на два запала. Торжественные хоралы заполняют храм до краев и выплескиваются наружу. Я уверен, что звук разбившейся бутылки никто не заметит и всё равно боюсь сделать последний шаг. Страх даже не складывается в четкую мысль, но сковывает меня невидимыми цепями, делает руки слишком тяжелыми, совершенно безвольными. Кор, а может ты всего лишь против именно такого способа? Может считаешь, что нужно до конца не выходить за пределы мирного диалога? Так направь меня на путь истинный, покажи, как можно всё исправить! Спичка долго горит в нескольких сантиметрах от тряпки в горлышке бутылки. Бог, как всегда, молчит. Огонь уже начинает обжигать пальцы. Моё сердце словно бы пропускает удар, я понимаю — сейчас или никогда. Дыхание захватывает то ли от страха, то ли от восторга, когда желтый огонёк начинает быстро подбираться к содержимому бутылки по запалу, словно ведёт отсчёт до броска. Больше тянуть не получится. Я поудобнее хватаю бутылку и прицеливаюсь. Праздничная песня становится всё громче, оглушающе искрится радостью жизни и любовью к богу, которому, похоже, нет до людей никакого дела. Когда бутылка вылетает из руки, я чувствую, как что-то внутри меня надламывается. Если кто-то умрёт сегодня, то убийцей я стал именно в эту секунду. Я зажмуриваюсь в ожидании звука бьющегося стекла. Но вместо него раздается глухой удар падения. Нет, господи, только не это! Я судорожно ищу взглядом горящий снаряд: тот откатился от стола так далеко, что подпалит разве что ковёр. Это всё ещё может быть случайностью. Чтобы убедить меня остановиться, понадобится нечто большее. Вторую бутылку я зажигаю уже не мешкая. Замахиваюсь как можно сильнее и слежу не моргая за траекторией полёта снаряда. Наконец, раздается долгожданный звон стекла. Обращённый ко мне край скатерти и одна из ножек стола стремительно начинают покрываться языками пламени. Мои губы сами собой растягиваются в счастливой улыбке. С широко распахнутыми от восторга глазами я наблюдаю, отпечатываю в памяти каждую деталь: как богато вышитая ткань стремительно превращается в уголь, как потрескивает стол, цветы съёживаются от жара, распускается, виляя золотыми хвостиками вышивка накидки Хранителя Света. Горящие церковные реликвии будто бы выпаривают из моей души невыносимый груз беспомощности, копившийся всю жизнь. Кажется, я впервые чувствую себя не только свободным, но и живым… Но, как бы ни хотелось любоваться удивительным зрелищем подольше, желание выжить остается со мной, натягивает нервы до предела. Поэтому, когда на периферии зрения мелькает движение, я резко оборачиваюсь, готовлюсь мгновенно затаиться или побежать. Но не замечаю ничего, кроме раскачивающихся на ветру молодых деревьев. На секунду захлестнувшая меня паника снова сворачивается внутри комком смутного страха. Пора уходить. Если меня кто-то заметит, то и очаг пожара обнаружат раньше. Нельзя допустить, чтобы опасность предотвратили обычные люди, а Кор снова остался не при делах. Я бросаю прощальный взгляд на разгоревшийся уже в полную силу стол — на ум приходят слова из Писания: «огонь непрестанно пусть горит на жертвеннике и не угасает». Придется ли тебе по вкусу такая жертва, Кор? Осколок витража снова встанет на свое место. Проводница Света всё также улыбается благочестивой, толстой улыбкой. Языки пламени мутноватыми огоньками пляшут на подоле её платья. Даже величайшая из всех святых сейчас ничем не может помочь своим последователям. Мне хочется спрятаться как можно дальше, но любопытство червём точит душу. Я оглядываюсь в поисках раскидистого дерева с достаточно густой кроной. Приходится отойти на порядочное расстояние, прежде чем находится подходящее — отсюда можно лишь с трудом разглядеть силуэт Проводницы Света. Приходится собрать волю в кулак, чтобы игнорировать острую боль в руках на протяжении всего пути наверх. Грубая кора цепляет кожу, листья лезут в лицо, и уже на половине я жалею, что вообще решил сюда забраться. Но, наконец, я нахожу подходящую ветку и застываю в не самой удобной, но устойчивой позе. Странное оцепенение накрывает меня, оставляя только глаза и уши сосредоточенными на еле видимом движении за цветным стеклом и незатихающих звуках празднования. Насколько быстро они заметят дым? Тяжелый запах лампад и благовоний разве что на некоторое время может сбить их с толку. Серый дым тонкой струйкой пробивается из-под крыши. Даже если они заметят пожар прямо сейчас, может быть, уже не успеют его потушить? По привычке хочется попросить Кора позволить его же храму рухнуть прямо на головы всех собравшихся там… Музыка затихает. В главном зале сейчас наверняка царит благоговейная тишина, а отец стоит на самом видном месте, у алтаря, высокомерно смотрит на толпу и ждёт, пока со всеми почестями ему преподнесут накидку. Облачение Хранителя Света больше пошло бы ему в своём нынешнем — горящем виде. Наконец в храме раздаются крики. Страх и неестественное облегчение переплетаются в моей душе. Свершилось — церемония нарушена, люди испугались и начнут убегать в смятении от «дурного знака» и «гнева Божьего» во всей его красе. А ещё лучше, если они начнут тушить пожар чем ни попадя в попытке спасти реликвии — тогда в ход случайно могут пойти и канистры с маслом, и вино… Ещё немного и я не выдержу, побегу смотреть на то, как они сражаются с огнём. Пусть меня затопчут, зато смогу увидеть на лицах людей ужас и знать, что его причина — я. Треск стекла прерывает мои мысли. Я вглядываюсь в очертания витража: похоже, один из его элементов вылетел от сильного жара. Огонь клочьями вырывается из дыры в рисунке, словно пытаясь вдохнуть как можно больше воздуха, набраться сил, чтобы продолжить пожирать сдавливающие его стены. Прожилки витража не выдерживают, и остатки стёкол одно за другим выпадают и трескаются. Из-за угла храма выбегают люди: их не больше двадцати, в руках каждого ведро или чаша со святой водой. Недостаточно — каждый из них должен это понимать, глядя в окровавленную рану, разверзнувшуюся на боку храма. В представшей предо мной картине один только огонь кажется живым. А вокруг носятся тряпичные куклы, кидаются невесомой толпой на огонь и снова отступают. Их дерганые, неестественные движения очерчены угловатой гравюрой на рыжем полотне. Постепенно к ним присоединяются другие, несущие воду уже со стороны колодца. «Почему вы боретесь? А как же Бог? — хочется мне спросить их, — помолитесь, может быть, поможет!» На мгновение становится мерзко от собственных мыслей. Может, некоторые из этих людей следуют за толпой лишь для того, чтобы оставаться в безопасности. Но… я-то смог пойти против всех. Пусть, в этот раз, позорно, исподтишка, но у меня есть право беззвучно издеваться над остальными. Огонь уже перекинулся на потолочные балки. Крыша над алтарём трещит, грозя обвалиться. Уже ничего не поможет, и они это прекрасно понимают. Один за другим люди бросают вёдра и останавливаются, в исступлении глядя на бушующую стихию. Приятнее было смотреть, как они ещё пытались спасти свою святыню. Поколеблется ли их вера после такого представления божественного бессилия и безразличия? Или наоборот, они примут пожар за явление Кора, недовольного новым Хранителем Света? Плевать, всё лучше, чем позволить им провести церемонию как положено. Вот только в глобальном плане… Не было и шанса что-то поменять. Я вижу, как другие витражи храма разбирают или попросту бьют, чтобы выкидывать через окна ещё не охваченные огнём ценности. Один за другим исчезают образы Проводницы Света — верующие сами готовы осквернить святых, если это необходимо. Но — снова — это совершенно бессмысленно. Будут и новые витражи, и новый храм, если только останутся люди. Они сбрасывают драгоценные реликвии на землю бесформенными кучами, хотя в обычное время к ним запрещено прикасаться кому-либо кроме священнослужителей. Рядом валяются истощённые и, кажется, раненые люди, о которых иногда спотыкаются. Но остальная безликая толпа всё ещё шевелится. Бог останется в их душах, даже если негде будет ему поклоняться. А я останусь здесь. Смотреть, как догорает храм.