Allegro

Владик корпел над кипой бумажек за своим столом, вырезая из них белоснежных бабочек. Всего несколько умелых изгибов белоснежных листов, всего несколько движений ножниц и со вот уже со стола готов вспорхнуть махаон, рядом с которым через пару минут приземлиться маленькая капустница с изящными крылышками. Темноволосый мальчик опустил на стол свой инструмент, и устало лёг на локти, неотрывно следя за тем, как бумажные крылья чуть трепещут от сквозняка, прорывающегося сквозь окно. Совсем рядом, за соседней стеной играл рояль, и он казалось, куда-то спешил, почти летел. И от чего-то, хотелось мальчику, чтобы вслед за этим торопливым вихрем взволнованного, отчаянного аллегро устремились его белоснежные мотыльки. Хотелось безумно, до щемящей боли в сердце. «Но даже будь вы настоящими, вам никогда не взлететь туда, где теперь она...» - Влад порывисто вдохнул воздух, и позволил своему лицу утонуть глубже в складках своей толстовки. Он мелко дрожал в сдавленных рыданиях, пока за стеной бушевал стремительный вихрь минора. …………. С того самого дня, наполненного бесконечной печальной музыкой прошло два года. Всё это время Влад занимался дома. Он старался, и поэтому его оценки можно было назвать сносными. Мальчик не стремился быть круглым отличником, говоря откровенно он скорее просто не смог бы им стать, да и не было для этого у него никаких душевных сил, но старался он как мог, дабы не досаждать отцу своей неуспеваемостью. И, как бы то ни было противоречиво, учёба в тоже время была тем, что их сближало. Владик подходил к старшему, чтобы спросить его об исторических событиях или этапах развития общества. Отдельную радость ему доставляла литература. Особенно когда речь шла о рассказах или повестях. Он притаскивал ему свой учебник в надежде услышать редкое : «Прочитай мне». И несколько кратких фраз за тем. Было конечно и одно негласное правило. Влад не подходил к отцу с намереньем заговорить с ним, пока тот играл на рояле. В первые полтора месяца после произошедшего, он пытался, но все его старания не приносили плодов. Нет, конечно отец отвечал, но односложно, изредка механически задавая вопросы о том, поел ли он, закрыл ли дверь, надолго ли выходит на улицу. За фортепиано же Михаил проводил практически всё своё свободное время. Именно ему тот отдавал все свои силы и энергию. Порой Владику казалось, что папа мог бы играть почти безостановочно, если бы ему позволяли его физические возможности. Он думал так, наблюдая за его цепкими плавными руками, иногда печально, иногда восхищённо, иногда прожигая злосчастный инструмент недовольным взглядом. Чаще всего, однако, случалось третье, в такие моменты мальчик тихо уходил к себе в комнату. Однажды после очередного такого случая, когда внимание родителя не удалось привлечь даже литературой, мальчик поджав губы закрылся в комнате и решил послать все свои попытки нормально поговорить куда подальше. Помотавшись по комнате, и размазав по щекам слёзы, ребёнок вновь занялся своей бумажной панорамой, агрессивно кромсая, бумагу. Можно представить его удивление, когда он, просидев за творческим занятием весь последующий день, вдруг услышал едва уловимый стук в дверь. Он даже задался вопросом: А не показалось ли ему? И всё же нет, он в самом деле пришёл. - Владик Мальчик вздохнул опустив на пол белый лист. - Ты что-то хотел? - неуверенно спросил он. - Поговори, пожалуйста, со мной. Сердце на секунду пропустило удар. - Но зачем? О-о чём?- скомкано спросил он и повернувшись, и с грустью посмотрел на отца. «Зачем я оборачиваюсь, он же всё равно не видит меня» - одёрнул себя Влад. Слепой взгляд серых глаз старшего был сосредоточенным, но пустым, более не способным уловить красок внешнего мира. - О чём угодно — тихо пояснил он. И Владик говорил. Говорил о бабочках, которых он встретил в городском саду, об утках, которых кормил у пруда, о том как помог бабе Лене дотащить до дома продукты. Отец молчал, но Влад и не требовал от него ответа. Хоть он и чувствовал себя порой обиженным его немногословностью, молчаливостью, он понимал, что взрослым движет боль, что он был глубоко ранен произошедшим. Казалось, что случившееся тогда, не только ослепило его, но ещё и жестоко оторвало от всего вокруг, кроме старого потёртого фортепиано. И в этом смысле ему было бесконечно жаль своего отца, ведь у него больше не было возможности видеть её или говорить с ней так, как мог это делать Влад. Он вероятно, так же, тяжело переживал бы это событие, но было то, что разбавляло его унылую белоснежную комнату, стоя на одной из старых книжных полок. Прозрачная стеклянная банка с духами - запахом свежих цветов, в которой порхала она. Та, кто не ушла и не покинула их, а просто изменила свою форму. Так ли это было на самом деле? Влад не знал. Но в особо сильные моменты боли, прижимая её к груди, он чувствовал будто это так. И в это так просто было поверить. К ней он время от времени обращал свой взгляд, пока говорил с отцом без умолку, не пропуская в свой голос хриплых срывающихся нот. Он был рад что папа сейчас с ним, что он слушает и смотрит на него. С того случая ,пожалуй, они стали разговаривать чаще. Можно сказать их диалоги стали осмысленными. Но Влад старался вести себя сдержанно, не позволяя себе доставать родственника слишком длинными речами. «Он всё еще в печали, ему нужно время.» - напоминал он себе каждый раз. «Я всё равно должен оставить его наедине, музыка постепенно помогает ему, кажется он приходит в себя» - думал он, старательно прорезая узоры на крылышках мотылька своим канцелярским ножом. Владик вспомнил, как в последний раз вместо си бемоль минорного концерта, руки пианиста сыграли нечто хрупкое и задумчивое. В верхней октаве. «Что это было интересно, может соната?» Влад, наблюдавший тогда через щёлочку в деревянной двери был поражён тем, насколько другой была эта музыка. Отдельно в его памяти запечатлелся тихий финальный аккорд, с котором ресницы мужчины затрепетали и на белую клавишу упала прозрачная слеза. Мальчик тогда тихо ушёл и утонул в раздумьях на весь оставшийся вечер. Так неспешно, один за другим, проходили дни. За строительством своего бумажного города, прогулками летними вечерами и наблюдением за бабочками в городском саду, Владик и не заметил, как всё ближе и ближе подбиралась осень. И это время года обещало крупно изменить его жизнь. Два года домашнего обучения промчались стремительным аллегро, и вот ему уже тринадцать, он должен был вновь пойти в школу. В новую, где ему ещё ничего не было знакомо.