посмертно

      Когда человек что-то скрывает, обычно на это есть особые причины. Они все бывают разные, из добрых и злых побуждений, сделанные для собственной или чужой выгоды, делающие больно и хорошо. Когда человек что-то хочет скрыть, обычно об этом редко узнают, но иногда последствия сокрытия невозможно игнорировать. Последствия бывают счастливыми, бывают больны, бывают посмертны.       Бобби все знал изначально. Все было идеально спланированно, он понимал, как лучше, но от этого горького на вкус понимания было ненамного легче. Было тяжело и трудно, не только физически — тело перекашивалось из стороны в сторону, а в глазах вид плыл по волнам, будто при сильном шторме; тело и мышцы ныли, хотелось до истерики сесть и перевести дыхание, прикрыть глаза и абсолютно обо всем забыть хотя бы на минуту; голова трещала, мешая думать, а беспокойство за команду и Афину, растущего и оседающего где-то под сердцем, заставляло двигаться и не замирать — но и морально. Чувство тревоги разрывало голову, а боязнь не именуемой смерти лишь подтрунивало.       Под маской противогаза лица практически не видно. Только глаза, что внимательно смотрят из стороны в сторону, ища признаки для еще более сильного беспокойства.              Бледность никто не замечает, потому что некогда.       Когда он менял для себя баллон воздуха на шланг, он… смотрел на Чимни, думая, что тому нужна помощь. То лекарство в единственном экземпляре, поэтому не стоит тревожить команду только потому, что Бобби Неш заразился чертовой болезнью, пожирающей изнутри.              У Чимни будет ребенок, мальчик, который скоро появится, есть жена, есть маленькая девочка, которая не должна вот так прощаться с отцом. У Бобби все уже было. Есть любящая жена, которая обязательно будет проклинать его за то, о чем он не сказал сразу. Есть любящие дети — не его дети, у которых есть внутри стержень, и они выдержат эту потерю, они должны. Есть друзья и команда, у которых есть свои семьи, у них у всех есть кто-то или что-то, что или кто ждет их и волнуется. У него тоже есть, а еще у него есть чувство долга перед ними всеми, потому что это он не послушался и пожертвовал всем ради двух человек и безопасности граждан, это он не стал слушать про протоколы и правила, отправив 118 на верную гибель.       Это было эгоистично. Еще эгоистично его поведение — они должны знать, но… почему бы и нет. Почему бы и не уйти как герой, которым он никогда не был? Спасти всех из западни, дать будущее, отсрочив смерть, но приближая таковую к себе? Он может так сделать, поэтому он так и делает. Веселит их всех, дает надежду, что все будет хорошо, потому что так и поступают хорошие капитаны, верно?       Он славно потрудился, исправляя собственную ошибку. Он смог помочь Хэн и ее коллапсу легких, смог уверить Чимни в хорошем будущем, смог дать Рави еще один шанс.       Еще он рад, что с ними нет Бака, что он где-то наверху с Грант. Да, он волнуется, но пусть лучше останется там, где безопасно, так будет лучше для всех.       В глазах продолжает все плыть, а состояние ухудшается прямо как с Чимни, только почему-то все еще не так плохо. Может это он везунчик?       Он не знает, где сейчас Афина, поняла ли она его, но точно знает: у них все получится. По-другому и быть не может, это же 118.       Время идет, а мысли тяжким грузом оседают где-то внутри. Он тщетно пытается не думать о том, что обречен. О том, что не сможет попрощаться как следует с женой, не сможет увидеть команду перед смертью и сказать, как он любит их всех. Он старается не думать, что не хочет умирать. Не вот так, в чертовой лаборатории, которая создана для спасения людей от болезней; не вот так, спасая команду от собственной ошибки.       У него начинается жар — Бобби чувствует, как кожа под слоями спец одежды покрывается холодным потом, как внутреннее сердце начинает быстрее работать, как тело начинает понемногу заливаться свинцом и становится все тяжелее и тяжелее. В какой-то момент он начинает видеть Марси и детей, начинает слышать их голоса и, отворачиваясь от команды и от камер, как будто что-то ищет, жмурится и старается прогнать их всех.       Чимни становится хуже. Он засыпает, устает и понимает, что все не может обойтись просто так. Уже ничего не пройдет просто так.       Боль вспыхивает в разных местах, но Бобби стоически ее игнорирует, потому что Чимни сейчас хуже. Он прямо сейчас истекает кровью, поэтому надо его стабилизировать.       И у них все получается, а потом Афина прибегает, как последняя надежда и отдает злосчастное лекарство. Бобби смотрит прямо в глаза, крепко держа в руке склянку, думая, что видит ее в последний раз. Он улыбается и восхищается ею, улыбается и смотрит, пытаясь запомнить.       Она тоже улыбается, отправляет его к Чимни, давая прямую команды для спасения того. Поэтому он не задумывается ни на секунду, его руки не дрожат, потому что все решено уже давно. Все решено судьбой, моментом, Богом, им. Он улыбается, когда вкалывает его Чимни, улыбается, когда видит, что ему намного лучше, что ему, да никому теперь не грозит опасность. А на душе становится очень легко. Он видит радостного Чимни, слышит выдох облегчения Мэдди; видит, как Хэн спокойно задышала; как Рави отпустил вообще все, что было на душе.       Он видит людей в костюмах и понимает, что скоро все кончится, весь этот кошмар, один большой случай подойдет к концу, счастливому или нет, решать уже не ему, но он знает, что все будут плакать счастливы.       Он улыбается, наслаждаясь и прощаясь, проводит их взглядом, понимая, что вот — это тот самый конец, которого он заслуживает. Он уйдет в муках, потому что боль разъедает изнутри. Но он терпит и улыбается, потому что все будет хорошо. С ним или без него, у них у всех жизни имеют свое продолжение. 118 останется, она будет работать и спасать жизни, будет приносить удачи и не отпускать чужие жизни, с ним или без него — 118 останется.       Он смотрит на Бака, который поражен сегодняшним днем и тешится его открытым весельем и облегчением, а потом чувство вины появляется и рассеивает все и вся, давая подавится воздухом. Он застревает где-то в трахее, не проходя дальше.       Он провожает всех их, смотря в спины, думая, что просто кинул их. Не о спасении он думает, а лишь о том, что кинул их, посылая в их спины пулю, что разобьет сердце.       А потом становится хорошо. Блаженно и даже свободно. Оно переполняет его, дает какую-то толику надежды, которой уже нет и не будет.       Он умрет сегодня, через несколько минут, время идет даже не на часы. Умрет, оставив Афину справляться с этим одну. Это эгоистично, но он оправдывает это своим последним желанием.       Все идет не по плану, потому что Бакли его замечает и идет за ним, не понимая ничего. Бобби смотрит прямо в глаза, внутри них — сожаление, такое большое и тяжелое, в глазах на против — непонимание, предательство.       Он делает все одним движением, подписывает приговор, обрекая себя на смерть, которая уже оплетает его плечи — нажимает на кнопку, и дверь перед носом опускается, замуровывая. Он улыбается, когда снимает шлем, кидая его в сторону, улыбается, когда освобождается от противогаза, начиная глубоко дышать. Свобода оплетает; до ушей доносятся крики Бака, в его глазах Бобби — предатель.       — С тобой все будет в порядке, — говорит он дрожащим голосом, потому что так надо. Без этого обещания — последнего желания или приказа, с Баком случится что-нибудь плохое. — Ты им нужен, — а глаза против воли заполняются слезами. Голос дрожит, даже не перестает, дыхание становится частым. — Нужен всей 118, Бак.       — Нет… — тот качает головой, не веря в происходящее. — Кэп, пожалуйста…       — Прости, — Бобби качает головой, опуская ее, но продолжая внимательно смотреть в глаза напротив. — Я люблю тебя, ребенок.       А потом уходит. Прощаясь, не поворачиваясь, просто слушая, как Бак умоляет его остановится. Это больно, это несправедливо, но правильно. Единственное решение, которое подойдет.       Он скидывает перчатки и баллон с кислородом, садится на стул и складывается пополам от вспышек боли по телу. Он молится, тихо, шепотом, но в голове громко кричит и призывает оберегать 118 и Афину. Он не думает о себе, не думает, что сейчас больно, нет.       Грант приходит неожиданно. Бобби думал, что тогда, когда принял лекарство, уже попрощался с ней, но вот она перед ним: ее губа дрожит, брови заломлены домиком, и Бобби борется с желанием прикоснутся и разгладить эту морщинку. Между ними пропасть из пуленепробиваемого закаленного стекла и защитного костюма Афина. Он думает, что выглядит отвратно, потому что кровь из носа толстой струйкой льется по лицу, глаза на мокром месте, а кожа покрыта испариной.       — Как?.. — в голосе боль вселенского масштаба. Бобби чувствует вину, сгрызающую его полностью, без остатка.       — Я… — голос дрожит, но он непоколебим, он обязан рассказать правду. — В моем шланге дыра, наверное, от взрыва. Я почувствовал пару часов назад.       — Я… Бак, зови медиков, живо! — голос дрожит, искрит болью, неверием, непринятием.       — Нет, — он качает головой из стороны в сторону, смотря на Афину, а потом на Бака. — Бак, не надо. Не зови никого больше сюда, и сам уходи, — воздуха не хватает. Хочется добавить «это приказ», но Бакли уже все понимает — он умный малый — смотрит долго глаза в глаза, качает головой и уходит, прощаясь. Бобби старается ему улыбнутся — ему не хочется, чтобы последнее, что увидит этот парень, было перекорёженное от боли лицо.       — Что значит нет?! Бобби…       — Мне жаль, прости, Афина… — имя срывается с губ, почти нежно.       — Почему ты не сказал? — «Почему ты бросил меня?»       — Все, что я сказал, не изменит математику, детка. Лекарство одно, — он продолжает улыбаться и смотреть глаза в глаза.       — Нет, нет…       — Я не хочу уходить от тебя, Афина, не так, я не бросаю тебя… я… это было единственным верным решением…       — Нет, нет, пожалуйста, Бобби…       — Если бы мне дали выбор, я бы выбрал тебя, Афина, я не хочу уходить от тебя, просто так сложились обстоятельства…       — Просто?! — почти истерично. — Ты говоришь просто?!       — Да, это было верным решением, и я бы поступил точно так же столько раз, сколько бы понадобилось, — он смотрит на Афину, пытается запомнить ее. — Я люблю тебя, очень сильно люблю, — а потом он кашляет. Брызгается кровью, харкает ею, выплевывает ее. С губ срывает еле слышный стон, потому что боль в груди усиливается.       — Бобби, детка, я тоже, я очень сильно люблю тебя, — она плачет. Слезы скатываются по щекам, а такие красивые и замечательные глаза осквернены болью. — Пожалуйста…       — Афина, тебе пора идти, нельзя присутствовать на второй части, — «заключительной» хочется добавить. После которой я умру, — хочется добавить. Он отворачивается спиной и ссутулившись — сил просто больше нет — опирается руками на колени. Ему не хочется ее отпускать, но заставлять ее смотреть на смерть мужа — эгоистично и неправильно.       — Нет, — он вздрагивает, потому что думал, что она уже ушла. — Я тут для всех частей, — «я с тобой до конца»       — Я люблю тебя, — он улыбается, чувствует, как по подбородку течет струйка густой крови.       — Я тоже тебя люблю, Бобби Неш, я… — она задыхается и пытается вдохнуть.       Он не может дать смотреть ей на его смерть, поэтому идет от нее подальше, поворачивается спиной, кашляет, отхаркивая кровь, подогнувшись пополам, опирается на стол, опускается на колени и молится. Тихо, шепотом, слышит позади крик жены, и чувство вины поглощает его.              Не так, все тут неправильно, кроме того, что это единственное правильное решение. А потом в какой-то неизведанный момент становится легко. Все мысли покидают его, боль отпускает свои тески, освобождает, дарит ощущение пустоты внутри. Ему хочется спать; из ушей льется кровь. Он падает на собственные руки, прикрывает глаза на пару минут — навсегда.       Афина кричит, громко, до боли в горле, когда видит мужа. Слезы катятся, ноги не держат, голова отказывается принимать это. Смерть, что все время шла по пятам.       Обидно, очень сильно обидно.       Несправедливо, по отношению ко всем, особенно к Бобби Нешу.       Неправильно, это невыход.       ***       Афина приходит в себя, когда крепкие руки поддерживают, крепко держат, но от этого только больнее, потому что это не руки Бобби. Бобби больше нет. Нет такого героически стойкого, справедливого и любимого Бобби Неша, капитана 118, который спас всех.       Мыслей нет, сил тоже. Она задыхается внутри.       Она не понимает, куда ее ведут, не слышит ничего вокруг. Когда выходит наверх, то видит бесстыжие лица всех. Они все смотрят на нее — убитую горем жену, коллегу, женщину — и видят только потерю и боль.       Она бредет ленивым взглядом по работникам, натыкается взглядом на Бака, который молча уставился прямо в никуда.       — Бак, — голос мертвый. Он заставляет абсолютно всех вздрогнуть и разойтись в стороны. Афина бредет к нему и падает на колени прямо перед ним.       — Мне жаль, Афина, мне так жаль, — на грани шепота. Они обнимаются, крепко и до боли. ***       — Он знал, Мэдди, — всхлип. — Он знал, когда спасал меня, он знал.       На другой стороне всхлип. Весь колл-центр замер, соблюдая тишину.       — Он… он даже не засомневался… его собственное спасение было в его руках, но он решил, что спасти меня будет лучше… ***       — Мой муж… был героем. Сам не признавая этого, он поступал героически и стойко, спасая миллионы жизней. Он выполнял самые безрассудные мои желания, даже находил посадочную полосу, чтобы я смогла посадить самолет, полный людей. Он… множество раз спасал Лос-Анджелес, спасал меня, 118, пожарный департамент, он был всем для всех. Он был не идеальным, но хорошим и добрым, опорой для всех, готовый поддержать, всегда переживал за всех, винил себя всегда за то, к чему не имел малейшего дела. Он… был тем, кого обычно чествуют и благословят, но… я люблю его, очень сильно, продолжу любить всегда, и его поступок… заслуживает награды, стоящего, такой награды нет.       — Он спас меня, его собственное спасение лежало е него в руках, но он даже не засомневался, когда колол его мне. Я… рад, что был знаком с ним, я знал множество капитанов и пожарных, знал, но никогда не встречал такого же благородного, доброго, лучшего капитана и человека. Он хороший друг, идеальный капитан, и… Я благодарен судьбе, что я смог работать с ним.       — Я… капитан Неш — первый капитан, мой наставник и потеря его — очень сильный удар по мне, который я выдержал. Часть меня в тот день ушла вместе с ним. Я не встречал более лучшего человека, чем он. Мне жаль, что когда-то я… сердился на него, за его же переживания за меня, я… мне очень жаль, что я иногда вел себя как последний кретин по отношению к нему.       ***       — Как вы назовете малыша? «Роберт Джон Хан» ***       — Мне жаль, Сержант Гранд, мне очень сильно жаль.       — Да ни черта вам не жаль, вам абсолютно плевать на него, — она выплевывает эти слова прямо на Джерарда, потому что слышала, что он говорил несколько минут назад кому-то по телефону.       «- Этот нюня капитан погиб, чего можно было ожидать еще от такого, как он?»       ***       — Он бросил меня, кинул одну, не дал ему помочь!       — Афина, он спас Чимни.       — Я благодарна ему за это, но мне нужен не он, а мой муж!       ***       — Я не могу бросить ее одну, Мэдди, понимаешь? Я взял с него обещание, что он обязательно позаботиться о тебе, в случае моей гибели. Я не могу не ответить ему тем же. Я заставил его вспомнить о собственных детях, заставил пообещать мне… он знал уже тогда. Он смотрел мне в глаза, и понимал, что умрет. Но все равно пообещал!..