Часть 27

      Их возвращение в резиденцию было словно возвращением в эпицентр бури, бури, копившейся в их сердцах после вечера встречи с друзьями и их трогательного признания. Она чувствовала его взгляд на себе, тяжёлый, обжигающий, проникающий сквозь новую ткань костюма, сквозь кожу, в самую суть. Он ощущал ее готовность, трепет, ожидание, разлитое в воздухе, насыщенном ароматом ее духов и едва уловимым запахом моря, который, казалось, она принесла с собой с улиц Фонтейна.       Нёвиллет развернул Люмин к себе. В его глазах, обычно холодных и пронзительных, сейчас плескалось обжигающее пламя. Весь вечер он сдерживался, прятал под маской спокойствия волну, готовую вот-вот обрушиться. Сейчас же, в этом замкнутом пространстве, где были только они, маска пала. Он больше не верховный судья, не беспристрастный арбитр, а мужчина, безумно желающий свою женщину. Он видел, как ее глаза расширились, уловив перемену. Легкая дрожь пробежала по ее телу. Она знала, что сейчас произойдет что-то важное, переломное. В воздухе повисло густое, почти осязаемое напряжение, упругое, как туго натянутая струна, готовая сорваться в вибрацию от первого же прикосновения.       Не давая времени на размышления. Прижал к прохладной поверхности двери, ощущая, как ее тело вздрагивает от неожиданного прикосновения. Его рука скользнула к ее шее, нежно сжимая, другая – опустилась на талию, притягивая ближе. Он наклонился и коснулся губами нежной кожи под ухом.       – Люмин… – прошептал он, чувствуя, как она вздрогнула, и ее дыхание перехватило. Его губы плавно переместились на плечо, скользнули по ключице. Она тихо застонала, и этот звук подействовал на него, словно искра, воспламенившая давно подготовленный порох. Он начал расстегивать пуговицы на её костюме, медленно, с наслаждением, следя за каждой реакцией ее тела. Ткань скользила вниз, обнажая ее плечи, ее грудь, скрытую под тонкой тканью белья. – Нёвиллет… – вырвалось у нее.       – Тихо, – его губы коснулись ее губ, прерывая речь, но не жажду.       – Я ждал этого весь вечер. Каждую секунду.       Люмин обхватила его лицо руками, притягивая для поцелуя. Ее губы были влажными и горячими. Она отвечала на его страсть с такой же жадностью, с которой он дарил её, ей. Это был не просто поцелуй, а признание, мольба, обещание, смешение вкусов вина, её помады и чего-то неуловимого, что было чистой эссенцией её. Его язык исследовал её рот, и она отвечала взаимностью, их дыхание смешалось в едином горячем потоке.       Сквозь пелену страсти Нёвиллет услышал тихий шепот, доносившийся из сада. Он на секунду отстранился, искоса взглянув в сторону открытого окна. Милюзины, закончив накрывать стол для ужина, смущенно переглядывались. Их глаза, полные удивления и нескрываемого интереса, заставили его на мгновение замереть. Они поняли, что стали свидетелями взрыва их страсти.       – Простите… – пролепетала одна из них, и они поспешно, словно испуганные птицы, скрылись в тени сада. Через выход в саду. Нёвиллет улыбнулся углом рта, не отрывая взгляда от Люмин.       Милюзины, эти маленькие создания, всегда были рядом, всегда наблюдали. Но сейчас их присутствие казалось неуместным. Ему нужна была только Люмин, только ее прикосновения, только ее любовь. Он протянул руку и резким, но точным движением захлопнул створку окна, отсекая последнюю связь с внешним миром. Звук щелчка прозвучал окончательно и бесповоротно. – Люмин, – его голос был тихим, хриплым, непривычным. И от этого еще более волнующим.       – Я… я не могу больше ждать... Она не дала ему договорить. Поднялась на цыпочки, коснулась губами его щеки, потом уголка рта, затем накрыла его губы своими, нежно, но требовательно. Это был поцелуй-обещание, поцелуй-приглашение, поцелуй-признание. Её руки опустились на его плечи, цепляясь за ткань сюртука, будто боясь, что он исчезнет.       – Тогда не жди, – прошептала она ему в губы, и её слова обожгли его сильнее любого пламени.       Он ответил мгновенно, жадно, глубоко. Его руки обвили ее талию, прижали к себе так сильно, что она почувствовала каждый мускул его тела, каждое напряжение, каждое биение его сердца, отдававшееся эхом в её груди. Все остальное перестало существовать. Мир сузился до них двоих, до стука их сердец, до запаха ее волос, смешанного с его одеколоном, до вкуса ее губ.       За все месяцы, прошедшие с момента ее ранения, он не позволял себе ничего больше нежных прикосновений и украденных поцелуев. Страх, забота, опасение причинить ей боль сдерживали его. Но сейчас, глядя в ее глаза, полные любви, доверия и такого же неистового желания, он понял – пора отпустить все страхи. Её тело зажило, её дух был силён, и она отдавалась ему полностью, без остатка.       Поцелуй становился все более требовательным, обжигающим. Его руки скользнули ниже, к ее бедрам, притягивая ее еще ближе, так, чтобы между ними не оставалось ни малейшего зазора. Она застонала тихо, почти неслышно, но этот звук, вибрировавший где-то глубоко в её горле, заставил его сердце бешено колотиться в груди, а кровь ударить в виски.       Они двигались, не разрывая поцелуя, слепые и глухие ко всему, кроме друг друга. Спотыкаясь о ножку массивного кресла, задевая угол журнального столика, они шли к спальне, к их убежищу, к месту, где они могли быть самими собой, где падали все титулы и оставалась лишь суть – мужчина и женщина.       Он одной рукой поддерживал её, а другой расстегивал пряжку своего пояса, сбрасывая сюртук на пол, не останавливаясь.       В спальне он опустил ее на широкую кровать, покрытую шелковистым покрывалом цвета морской пены. Она смотрела на него снизу вверх, глаза полные обожания и предвкушения. Лунный свет, проникавший сквозь неплотно задернутые шторы, мягко освещал ее лицо, делая ее похожей на неземное существо, на сирену, выброшенную волнами на берег его жизни.       Его взгляд скользнул по ее телу, от разметавшихся по подушке светлых волос до кончиков пальцев на ногах, задержавшись на костюме цвета его глаз, который теперь был полурастегнут.       – Тебе идет, – прошептал он, его голос был низким и бархатистым.       – Я хотела, чтобы тебе понравилось, – призналась она, и легкий румянец выступил на её щеках.       – Ты мне нравишься. Всегда. В любой одежде. И без, – добавил он, и его пальцы снова нашли пуговицы её блузки.       Он коснулся ее щеки, провел пальцем по линии подбородка, спустился ниже, к ямочке у основания шеи. Она вздрогнула от его прикосновения, и её веки дрогнули. Он видел, как ее дыхание участилось, как покраснели ее щеки, как вздымалась грудь под тонкой тканью. Это опьяняло сильнее любого вина. Он начал расстегивать пуговицы. Медленно, нежно, словно боялся спугнуть её или сломать хрупкое заклинание, окутавшее комнату. Каждая открытая пуговица приближала его к ней, к её телу, к её теплой коже, которая обнажалась, дышала, звала его.       Он замер, любуясь ею. Она была прекрасна. Ее кожа сияла в лунном свете словно перламутр. Он видел следы от ранения, тонкие белые полоски на её плече и почти груди, но чуть выше след от пули. Но они не вызывали у него жалости. Наоборот, он восхищался её силой, её стойкостью. Эти шрамы были частью её истории, и он хотел знать каждую её главу.       – Они не… не уродливые? – робко спросила она, следуя за его взглядом.       – Они – часть тебя, – ответил он твёрдо, наклоняясь.       – И я люблю каждую частичку тебя. Он начал целовать её тело, медленно, благоговейно, как паломник у святыни. От ямочки на шее до ключицы, от ключицы до плеча. Его губы коснулись одного из шрамов. Она вздрогнула.       – Прости, – прошептала она. – Я…       – Не говори глупостей, – перебил он её, не отрывая губ от её кожи.        – Они делают тебя ещё прекраснее. Они напоминают мне, какая ты сильная. Как я боюсь тебя потерять.       Его признание, вырвавшееся в такой момент, заставило её глаза наполниться слезами. Она обняла его за голову, прижимая к себе. Он продолжил свой путь вниз, целуя каждое ребро, нежный изгиб талии, спускаясь к животу. Он опустился на колени перед кроватью, целуя внутреннюю сторону её бедра, каждый шрам на её ногах, каждый изъян, превращая их в священные символы её неповторимости. Она застонала, запрокинув голову на подушки, её тело извивалось под его ласками, которые были одновременно нежными и властными, пробуждая в ней доселе неведомые ощущения, раскалённую волну, поднимавшуюся из самых глубин.       Её рука невольно потянулась к нему, нащупала твёрдый выступ под тканью его брюк и обхватила его. Он замер, издав протяжный, сдавленный стон. Это было так неожиданно, так дерзко, и в то же время так… правильно. Он почувствовал, как она слегка сжимает его сквозь ткань, исследуя форму, и все его тело охватила судорожная дрожь.       – Люмин… – простонал он, и в его голосе была мольба.       Он больше не смог сдерживаться. Он поднялся, его движения стали быстрыми, почти резкими. Он сбросил с себя оставшуюся одежду, словно пытаясь избавиться от всего, что мешало им быть вместе, от всех условностей. Когда он стоял перед ней обнаженным, она невольно залюбовалась им, её взгляд скользил по рельефу его мышц, по белым шрамам, которые были и на его теле, по тому, как лунный свет лепил его статую. Он был сильным, красивым, идеальным. Её идеальным мужчиной.       Он лег рядом с ней, прижавшись к ней всем телом, кожей к коже. Её тепло обожгло его. Его губы снова нашли её губы, в поцелуе, который был теперь ещё более жгучим, ибо между ними не было больше преград. Его рука скользнула между её ног, и он обнаружил там влажность и готовность, от которых у него потемнело в глазах. Он ласкал её, внимательно следя за её реакцией, за каждым вздохом, каждым стоном, пока её тело не стало гибким и податливым в его руках, а её стоны – громкими и требовательными.       – Пожалуйста, – задыхаясь, прошептала она, её пальцы впились в его плечи.       – Нёвиллет, пожалуйста…       Он приподнялся над ней, поддерживая свой вес на локтях, и встретился с её взглядом. В её глазах не было ни тени сомнения, только любовь, доверие и безудержное желание. – Я буду осторожен, – пообещал он, хотя всё его тело рвалось к ней с первобытной силой.       – Не надо, – она качнула головой, и её волосы рассыпались по подушке.        – Я не хочу осторожности. Я хочу тебя. Весь вечер я только об этом и думала.       Её слова сняли последние оковы. Он направился и медленно, с бесконечным самообладанием, которому сам удивлялся, начал входить в неё. Она напряглась, её глаза расширились, и губы сложились в беззвучный крик. Он замер, чувствуя под собой неожиданное, тугое сопротивление.       – Люмин? – его голос сорвался. Он вошёл лишь на самую малость, и этого хватило. Острая, мимолётная боль мелькнула на её лице, и он почувствовал… разрыв. Осознание ударило его с такой силой, что на мгновение в голове воцарилась полная пустота, а затем её заполнил оглушительный гул. – Ты… ты была… девственницей, – ошарашенно, почти беззвучно произнес Нёвиллет, застыв внутри нее.       Люмин покраснела до корней волос, кивнула, не в силах вымолвить слово, затем прошептала, глядя куда-то ему в грудь: – да. Я… ждала. Ждала того единственного, которому бы отдалась полностью. Которому бы доверилась. Это… это ты.       Это признание, сделанное в такой интимный, уязвимый момент, перевернуло всё внутри него. Гордость, невероятная нежность, щемящая ответственность и дикое, всепоглощающее желание смешались в один клубок. Он был первым. И теперь, как она сказала, единственным. Эта мысль опьяняла сильнее власти, сильнее любого триумфа.       – Почему ты не сказала? – его губы коснулись её век, смахивая навернувшуюся слезинку.       – Боялась, что это что-то изменит. Что ты… отступишь, – призналась она.       – Дурочка, – он сказал это с такой нежностью, что слово прозвучало как высшая ласка.        – Ничто не могло бы заставить меня отступить от тебя сейчас.       Он начал двигаться. Медленно, бесконечно осторожно, прислушиваясь к малейшему изменению в её дыхании, к каждому её движению. Боль быстро сменилась непривычным, глубоким чувством наполненности, а затем и первыми робкими проблесками удовольствия. Он видел, как напряжение постепенно покидает её тело, как её взгляд снова становится томным, а губы приоткрываются в беззвучном стоне.       – Хорошо? – прошептал он, продолжая свои неспешные, вдумчивые движения.       Она лишь кивнула, обвивая его ногами и притягивая глубже. Это был ответ. Он ускорил ритм, всё ещё сохраняя бережность, но уже позволяя страсти вести их. Каждый толчок был наполнен любовью, желанием, благодарностью. Они двигались в унисон, словно танцуя древний танец страсти, который знали инстинктивно. Её стоны, сначала тихие и неуверенные, становились громче, смешивались с его хриплыми вздохами и шёпотом её имени. Мир сузился до точки соприкосновения их тел, до жара их кожи, до стука сердец, слившихся в один бешеный ритм.       Он чувствовал, как напряжение в ней нарастает, как её тело начинает сжиматься вокруг него частыми, судорожными спазмами. Она вскрикнула, её ногти впились ему в спину, и он позволил себе отпустить последние тормоза. Волна накрыла его вслед за ней, мощная, всесокрушающая, вырывая из его груди низкий, нечеловеческий стон. Он погрузился в неё до самого предела, и его собственное семя выплеснулось в её лоно горячим потоком, скрепляя их воедино в самом физическом смысле.       Он рухнул рядом с ней, тяжело дыша, но мгновенно перевернулся на бок, чтобы не придавить её своим весом. Он притянул её к себе, чувствуя, как её сердце колотится о его грудь. Они лежали так несколько минут, просто дыша, приходя в себя, пока мир медленно собирался вокруг них из осколков наслаждения.       Первым нарушил тишину он. Он поднялся на локоть, и его взгляд упал на простыню, где алым пятном выделялось доказательство её невинности, смешанное с его семенем. Эмоции снова нахлынули на него – нежность, собственничество, глубокая, умиротворяющая радость.       – Подожди здесь, – сказал он, целуя её в потный лоб. Он поднялся, и, несмотря на усталость, движений его была уверенной силой. Он бережно подхватил её на руки – она слабо попыталась запротестовать, но он лишь покачал головой – и отнёс в ванную комнату. Там он посадил её на край огромной мраморной ванны и, включив теплую воду, принялся мягкой губкой смывать с её тела следы их любви, смывать пот и слабость. Он был удивительно нежен, омывая каждую складочку, каждый шрам, целуя её плечи и шею. Потом вытер её огромным пушистым полотенцем, словно заворачивая драгоценность.       – Я сама… – начала она, но он снова её перебил.       – Позволь мне позаботиться о тебе. Хотя бы сегодня.       Он отнёс её обратно в спальню, уложил в большое кресло, завернув в мягкий халат, а сам быстро, почти деловито сменил испачканное постельное бельё на свежее, пахнущее солнцем и лавандой. Капли крови на простыне он застирал в раковине холодной водой с особым тщанием, как будто это был не след, а священный артефакт.       Затем он вернулся к ней, снова взял на руки и уложил в чистую, прохладную постель. Только после этого он позволил себе лечь рядом, притянув её спиной к своей груди, чтобы она могла чувствовать его сердцебиение у себя за спиной, а его руки могли обнять её, защитить.       Они лежали в объятиях друг друга, счастливые и изможденные. На их лицах застыли блаженные, немного удивлённые улыбки. Тишину нарушал только их успокаивающийся ритм дыхания и далёкий, едва слышный шелест листвы в саду.       Нёвиллет повернулся к Люмин, нежно поцеловал её в ещё припухшие от поцелуев и страсти губы.       – Спасибо, – прошептал он, и его голос, обычно такой твёрдый, сейчас был полон нежности и какой-то новой, глубинной мягкости.       – Спасибо за эту ночь. За твоё доверие. За твою любовь. Я… я никогда не чувствовал себя таким счастливым. Таким… цельным.       Она нежно прижалась к нему затылком, её рука нашла его руку и переплела пальцы.       – И я, – просто сказала она. Потом повернула голову, её губы почти коснулись его уха, и она прошептала так тихо, что это было больше похоже на мысль, чем на звук: – Теперь я хочу тебя везде. И всегда.       Нёвиллет улыбнулся в темноте, обнимая её крепче, чувствуя, как её слова разливаются внутри него тёплым, согревающим светом.       – Везде и всегда? – переспросил он, и в его голосе зазвучала лёгкая, почти озорная нотка.       – Значит, все официальные обеды в Мермонии отныне будут проходить строго наедине. Я уже вижу лица советников. Она тихо рассмеялась, и этот звук был для него слаще любой музыки. Эта ночь действительно была для них ночью полной страсти, желаний и наслаждений. Но это была лишь первая ночь. Но теперь они были вместе.