***

На плите были даты, слова, знаки. Но Джиюн интересовало только одно имя — Донхён. С момента разоблачения Эдема и его убийства прошло больше двух лет, они с Туёном перестали скрываться год назад. Джиюн ушла в сольную карьеру, как того хотел наставник и советовал Минхёк, но… отпустить смерть дорогого ей мужчины не могла до сих пор. Туён стоял у нее за спиной, в паре метров, не отходя слишком далеко, но при этом давая ей достаточно пространства. Он никогда не спрашивал, что связывало Джиюн и Донхёна — даже узнай он правду, она не принесла бы облегчения ни ему, ни Джиюн. А соревноваться с мертвым бесполезно. Все, что было у Джиюн с ним, больше не имело значения, все, что могло бы быть — никогда не случится. Так к чему лишние сожаления и терзания? Джиюн стояла у его могилы, сжимая в обледеневших от холода ладонях цветы — белые ирисы. Красивые, утонченные, с большими бутонами, но такие хрупкие — как он сам. Она сожалела о многом. О том, чего не сказала, чего не успела, но… наставник дал ей понять, что ничего большего, чем объятия, между ними не будет. Телесная слабость, пересаженное сердце и скачущее давление лишали его всяких сил. Он едва передвигался и находил в себе достаточно энергии, чтобы дышать и говорить, что уж было думать о большем. Но с невероятным упорством и отчаянием того, кто всецело осознает собственную хрупкую смертность, он боролся. Боролся за нее и за таких, как она, против собственного отца и ему подобных, пусть до последнего Джиюн и сомневалась в нем. В то время она сомневалась в каждом, потому что полное и безграничное доверие было для нее не просто безрассудным, а смертельно опасным. После убийства Эдема, совершенного руками одной из неназванных жертв, Джиюн смогла собрать лишь крупицы из всего, сотворенного Донхёном. Она никогда не узнает до конца обо всем, что он сделал для ее выживания, но того, что она нашла, уже было более чем достаточно. Последняя записка, которую она обнаружила на столе в покинутом кабинете наставника, до сих пор вызывала острое сожаление и печаль. Джиюн отчасти жалела о том, что не рискнула хотя бы поцеловать его. О том, что не разделила с ним в первый и последний раз постель, о том, что не зашла дальше и не познала его, таким, каким он бы был только с ней. Она разрывалась от чувств к Донхёну и Туёну и была благодарна господину Джину, который принял ее сложные эмоции. Он не стал спрашивать ни о чем, а просто поддержал в момент смерти наставника и был рядом на похоронах, держал ее за руку и позволял опираться на свое теплое плечо. Джиюн положила цветы на серую плиту и отошла на пару шагов. Горло жгло от обиды, а где-то в уголках глаз щипали слезы. Но она не могла плакать, он бы не хотел этого. Джиюн поплотнее укуталась в пальто и продолжила смотреть на могилу. Прохладный ветер добрался до оголенной шеи и ладоней, лаская и обжигая одновременно. Как мог только он. Быть надеждой и отчаянием, тьмой и светом. Двойственным и ненастоящим настолько, что она теряла границу между его истинным и выдуманным «я», между тем, чем им должно быть как наставнику и ученице, и чем они желали бы стать. Но он — лишь сожаление и сладкая боль призрачной любви, которой не было. Которая никогда не случалась и не могла случиться. Первый снег лег холодным одеялом на серый камень надгробия. Белые ирисы, припорошенные блестящей чистой крошкой, напомнили ей бледное сонное лицо с белыми губами и тонкими синеватыми веками. Он спал, едва слышно дыша и опираясь на сложенную ладонь. Почти неподвижный, почти мертвый, таким он всегда ей казался. Он будто жил нехотя, через силу, не вопреки и не ради, а просто так, словно бы мучаясь от своей жизни. Джиюн пробрала дрожь. Она слегка сгорбилась и отвернулась. Мертвым. Она запомнила его мертвым, таким он был, даже когда билось его сердце. Жизни в нем не было, одна только изломанность и сожаление. Он весь был пропитан несбывшимися надеждами, несущественными мечтами и упущенными возможностями. И теперь он был символом, ее личным духом сожаления. Он являлся иронично улыбающемся призраком или разбитой тенью на стене, когда она вспоминала о каждой ошибке, оборвавшейся жизни и неверном решении. Сзади раздались шаги и на плечах оказались настойчивые теплые ладони. Туён провел по ее рукам, позволяя настроиться, и обнял ее, прижимая к груди. — О чем думает моя родная? — его губы мягко коснулись затылка, а тихий голос пробудил в груди уютное тепло. — О сожалении, — Джиюн отвернулась от могилы и уткнулась в рукав его пальто. Не хотелось больше сожалеть. Не сейчас. — Не стоит. Вы можете помнить, можете грустить, но сожалеть не стоит, потому что изменить ничего нельзя. А изводить себя бессмысленно, — Туён как всегда прямолинеен, краток и точен. Его слова заставили Джиюн выдохнуть, а объятия согрели, позволяя отодвинуть от себя холод наступающей зимы и морозный аромат смерти. Она не сотрет боль из своего сердца, не предаст памяти наставника, но жить лишь памятью и печалью нельзя, а погружаться в пучины сожаления — удел слабых. Горе она могла оставить ушедшим, а слабость уходила сама собой, когда господин Джин оказывался рядом. Он дарил силу и веру в себя, позволяя опираться и шагать рядом. Они покидали кладбище рука об руку, собираясь провести первый за две недели совместный вечер, но на миг среди серых голых стволов Джиюн уловила ломкий темный силуэт. (апрель '25)