Сердце Ленинграда

      Саша не знал, какое сегодня число, хотя, что число — день. Он давно не следил за этим. Была лишь боль, поглощающая его тело и сознание. Невский хотел умереть ещё после революции, а сейчас, в блокаде, смерти хотелось ещё больше. С чем связано — с предательством ли Вэйно, если можно так выразиться, что финны с немцами заодно, или с длительностью, — Шура не знал и знать не хотел. Нева тихо мяукнул и потёрся о ладонь Ленинграда, свисающую с дивана, с громким мурчанием, пытаясь хоть как-то его ободрить. Хозяин кота никак не отзывался.       Сознание проваливалось в пустоту. Голова настолько пуста, что мерное тиканье, разносившееся в округе, отзывалось в ней эхом. Остальные звуки для Романова Невского были будто заглушены подушкой. В глазах темнело от голода даже если он лежал. Холодно. Закоченевших пальцев Ленинград не чувствовал. Саша плотнее укутался в единственное сохранившееся одеяло, с огромным трудом затянув под него питомца. Воплощение реки мирно замурчало, прижимаясь к худощавому телу хозяина.       Тиканье метронома успокаивало. Чем оно медленнее, тем лучше. Шура судорожно сжимал Неву, прижимал его к себе, целовал в серебристую облезлую макушку, гладил и рыдал. Безудержно, жалко. Он уже давно потерял надежду. Единственный, среди всех тех, кто ещё остался, кто ещё жив потерял надежду на спасение.       Сердце жгло огнём. Господь, если он действительно существует, в чём уже никто не уверен, покинул их, оставил на произвол судьбы.       Метроном тикал медленно. Невский выдохнул. Облачко белого пара быстро растворилось в морозном воздухе. Нева громко замяукал, начал тереться об его шею, грудь и лизать закоченевшие пальцы. Тело внезапно сковало судорогой.       Тошнит. Ленинград сплюнул на пол желчь. Нева ласково провёл шершавым языком по его впалой щеке, словно успокаивая. Саша хмыкнул и совсем легонько улыбнулся. Кот всегда так делал, когда ему было плохо, хоть часто пытался убить. Шура вновь прижал к себе тощее тельце. Так теплее. Так надёжнее. Так не страшно жить дальше...