...

      Время уже давно перевалило за обещанные семь часов. Солнце светит всё так же ярко, а небо окрасилось множеством красок. «Значит завтра будет прохладно» — проносится эта мысль в голове человека, именуемого «Профессором», а кем-то «Фокусником» и «Богохульником».       Вот только сейчас ему никто не напомнит об этом. Не кому. Опаздывает или задерживается — не ясно, но точно не на месте в нужное время.       Глаз снова уходит на часы, что только напоминают о недостающей детали этого дома. Без неё слишком тихо, даже одиноко и от того скучно. Но через каких-то малых девять минут Анаксагор успеет пожалеть о том, что не ценил этот момент как того следовало, ведь молчание — золото.              Так оно и есть: стук каблуков, звон ключей, а дальше всё больше и больше звуков. Вот только в какой-то момент они затухают, остаётся лишь шелест бумажных пакетов. Они замолкают, как только оказываются сложенными в углу прихожей — значит с ними разберутся уже завтра.       Потом не слышно ничего. Совсем ничего. Но холодное касание чужих рук к плечам мужчины вмиг сбивают с толку. Голова запрокидывается, взглядом сверлит чужой светлый лик, такой уставший и измотанный, что можно простить чужую бестактность. Так и хочет ей что-то сказать, да вот только тишина лучше любых слов. Аглая улыбнулась своей мягкой, но приторно слащавой улыбкой. Так и хочется стереть её с лица, как и этот макияж, эту помаду мягкого оттенка. Слишком неправильно выглядит её внешний вид для человека. И что больше огорчает — не настоящий, скорее как маска. — Ты опоздала. — Проговаривает Анакса своим спокойным тоном, хотя внутри него бурлило негодование от ожидания и такого перфоманса. — Прости. — Звучит совершенно не искренне.       Хотя какая искренность может быть у той, кто с каждым днём всё больше отдаляется от человечности, чувств и уже давно закутан в своей золотой паутине. И будь проблема только в этом, но нити цепляются за всё, обвивают и крепко держат. Даже сейчас будто слышно как они натянулись, словно струны. Хотя и атмосфера не лучше.       Но желудок Аглаи предательски напомнил о себе глухим урчанием. Звук, столь несообразный её безупречному образу, заставил уголок губ Анаксагора дрогнуть. — Я не ел. Не было смысла. — Заявил, словно он должен был сейчас оправдываться. — Я догадалась. — Аглая наконец отпустила его плечи, и её пальцы, до этого холодные от вечернего воздуха, скользнули по его щеке — теперь уже кажущиеся живыми. — В холодильнике пусто, как в день нашего заселения. Ты бы умер от голода, если б не я.        — Преувеличение. Я бы нашёл способ. — Он поймал её руку, не давая убрать. Ладонь была тонкой, почти хрупкой, но он-то знал, какая стальная воля таилась в этой хрупкости. — Но раз уж ты здесь... что предлагаешь?       Аглая вздохнула, и в этом звуке была вся её усталость — от встреч, от отчетов, от необходимости всегда быть сильной. Пришлось вернуться обратно к пакетам и извлечь оттуда две картонные коробки. Видимо таков их ужин на этот вечер. — Позволь мне сегодня быть твоим спасителем, фокусник. — Она поставила коробки на низкий столик. Аромат лапши и специй медленно начал заполнять пространство, вытесняя запах одиночества и старой бумаги. — Вок с овощами твой. Моё не трогать.       Анаксагор наблюдал, как она двигается по кухне-гостиной — снимает пиджак, вешает его на спинку стула, садится напротив него и достаёт палочки. Её движения были отточенными, без единого лишнего жеста. Как у робота какого-нибудь. Но когда она повернулась к нему, он увидел в её глазах не золотые нити власти, а просто усталость. Просто желание поесть теплой еды и посидеть в тишине. С ним.       Он подошел, взял одну из коробок. Взглядами они не пересекались, лишние слова не звучали — каждый был занят своей порцией ужина. — Завтра... Я заеду в магазин. — Сказала Аглая, откладывая палочки и поднимая голову. Не чтоб «увидеть» мужчину, а скорее как знак, что им стоит поговорить сейчас. Обоим. Не монолог или выступление, а разговор — двоих. — Не надо. Я схожу. — Анаксагор наклонил крышку, словно согласился на диалог.       Спокойное лицо блондинки сменилось на гримасу наигранного удивления. Он никогда не ходил по магазинам. Считал это бессмысленной тратой времени, которое можно посвятить исследованиям или размышлениям. — Серьёзно? — Слабый смешок, даже чутка нервный. — Серьёзно. — Учёный наклонился над своей коробкой. Но не открыл её, ждал чего-то, прежде чем продолжить — возможно понимания. — Иначе ты снова притащишь это... это приторно-сладкое печенье, что липнет к зубам.       На её губах снова проступила та самая, сбивающая его с толку, мягкая улыбка. — А... тебе не нравится. — Протянула она с каким-то садистким удовольствием в наблюдении. — Ненавижу. — Буркнул он, откладывая палочки в сторону. Затем сложил руки перед собой и приступил сверлить взглядом коробку.       Она ела молча, в тишине, нарушаемой лишь стуком палочек о картон и под чужим пристальным взглядом. А он лишь иногда издавал какие-то звуки недовольства.       А вот в комнате было тепло от еды и от того, что недостающая деталь, наконец, вернулась на своё место. И Анаксагор, глядя на то, как Аглая сонно клевала носом над почти пустой коробкой, понял, что завтра он действительно сходит в магазин. И купит что-нибудь... не приторно-сладкое. Для себя точно не такое. И продукты, если в пакетах окажется совершенно иное содержимое — это была вторая мысль. И тут только он вспомнил о них, повернув голову в ту сторону. Ведь если ошибся — то лучше распределить всё сейчас. А если нет — то пусть она этим занимается. — Не надо... Я всё купила. — Отозвалась сразу на его размышления. Тут даже учёный задумался не умеет ли она читать мысли людей, раз так хорошо бьёт в саму суть. — Значит не было настроения на готовку? — Слабая улыбка. Даже приятно на душе, что хоть как-то проявляется чужая забота. — Сил. — Заключила она, прекращая мучить опустевшую коробку своими попытками уничтожить абсолютно всё её содержимое. — Значит горячая ванна и сон — это все твои планы на сегодня? — Его голос прозвучал приглушённо, будто из другой комнаты. Всё ещё наблюдал за ней, видя, как её веки тяжелеют с каждой секундой.       Аглая лишь кивнула, отодвигая от себя коробку. Движение было медленным, лишённым привычной энергии. Казалось, эти палочки для еды весили как кузнечные молоты. — Планы... — Тихо повторила, словно пробуя это слово на вкус. — Да. Великолепные и грандиозные.       Стоило ей подняться со стула, и тело на мгновение качнулось, будто мачта корабля в штиль. Анаксагор инстинктивно шагнул вперёд, но её пальцы впились в край стола, восстанавливая равновесие. Нити контроля, пусть и ослабевшие, всё ещё держали. — Я в порядке. — Отрезала ткач, хотя это был явный обман. Взгляд был стеклянным, устремлённым куда-то вглубь себя, в то место, куда никто не мог проникнуть.       Она направилась к ванной и шаги были тихими, какими-то даже неуверенными. Одноглазый остался стоять посреди гостиной, слушая, как щёлкает замок. Непривычный звук. Обычно не запиралась. Возможно, сегодня ей нужно было чувствовать себя в безопасности не от него, а от всего мира. Или от самой себя.       Он принялся убирать со стола, механически складывая картонные коробки. Затем пакеты — и в них действительно оказались продукты. И лишь после всего этого осознал что ещё не давало ему покоя. Произошло это когда пальцы наткнулись на женский пиджак, всё ещё висящий на стуле. Ткань была дорогой, идеально скроенной, но на локте он нащупал едва заметную морщинку. Знак того, что она, опершись, слишком долго оставалась в одной позе. Пальцы прошлись по складке, словно пытаясь её разгладить, затем Анаксагор повесил пиджак на вешалку, придав ему безупречный вид.       Из-за двери донёсся шум воды. Он представил, как она погружается в воду, смывая с себя не только макияж, но и налёт чужого дня, чужих ожиданий. Стирая ту самую маску, которую так хотел увидеть треснувшей.       Прошло больше двух часов. Вода давно стихла, но Аглая не выходила. Тишина за дверью стала звенящей, тревожной. Профессор отложил книгу, которую всё это время лишь делал вид, что читает, и подошёл к двери. — Аглая? — Тихо позвал он. Ответа не было.       Рука нажала на ручку. Дверь не поддалась. «Точно. Заперто...» — Мысль пронеслась тревожной искрой. В голове рисовались не самые приятные картины: представил, уснувшую в воде, уставшую настолько, что тело взяло верх над волей. Его собственное сердце забилось с бешеной скоростью, сметая всё спокойствие. — Аглая! — Его голос прозвучал резче, требуя. Тишина.       В голове уже созревал план как лучше поступить: попытаться снять дверь с петель или выбить грубой силой, отбросив все приличия, как вдруг щёлкнул замок. Дверь медленно отворилась, а стоящего у двери обдало облаком пара, в котором витал дорогой, цветочный аромат, теперь смешанный с запахом мыла — простым и чистым.       Женщина стояла на пороге, закутанная в белый махровый халат. Её волосы были собраны в небрежный низкий хвостик, с концов которого на шею стекали капли воды. Лицо было чистым, без единой краски, и от этого оно казалось тусклым и беззащитным. Хрупким. Настоящим. — Я... заснула. — Прошептала она. Голос был хриплым от дремоты. Глаза словно смотрела на него, и в них не было ни золотых паутин, ни сладкой приторности. Только усталость, доходившая до самой глубины души.       Анаксагор застыл. Все слова, все упрёки, всё негодование растворились в этом пару. Он видел перед собой не «золотую паучиху», не уставшую деловую женщину, а просто человека. Того самого, без которого в доме было «слишком тихо, даже одиноко». — Иди спать. — Тихо прозвучала эта фраза, и его голос впервые за вечер звучал не как обвинение, а как просьба. Почти как забота.       Она кивнула и, медленно перебирая ногами, прошла мимо него в спальню. Идти следом не стал. Остался стоять в коридоре, слушая, как шуршит чужой халат. Затем дверь в комнату тихо закрылась. На этот раз замок не щёлкнул, что вроде даже подарило облегчение.       Мужчина медленно вернулся в гостиную. Подошёл к окну. На небе не осталось и следа от былого великолепия красок — только глубокая, бархатная синева и первые, яркие звёзды.       Он остался стоять в коридоре, завороженный тишиной, что зиждилась на отказе от замка. Эта непривычная открытость висела в воздухе гуще пара из ванной. Стоять так вечно не получилось — медленно повернулся и пошёл на кухню, чтобы налить себе воды, дать рукам хоть какое-то дело.       Проходя мимо её спальни, уловил сквозь щель под дверью полоску света. Значит не спала. Или не могла уснуть. Его собственное одиночество, такое громкое час назад, теперь казалось эхом молчаливой борьбы. Он вернулся в гостиную с пустым стаканом, так и не вспомнив, зачем пошёл.       Взгляд упал на её пиджак, аккуратно висящий на вешалке. Потом на сумку, брошенную у порога в прихожей. Из открытого кармана торчал уголок папки с логотипом корпорации — стилизованное золотое древо, опутанное сияющими нитями. Желание заглянуть туда, найти в документах разгадку такого сегодняшнего состояния, было острым и почти физическим. Но он не тронул сумку. Вместо этого лишь погасил свет в гостиной и сел в кресло у окна, погрузившись в ночь за стеклом.       Прошло наверно полчаса, когда тихий шорох заставил обернуться. В дверях стояла Аглая. Она сбросила халат и была в простой льняной ночнушке, что делала её ещё более раздетой и беззащитной. — Не спится. — Голос был хриплым шёпотом, не требовательным и не игривым, а просто констатирующим факт. Глаза словно смотрели на него, но казалось, видели что-то позади человека, за окном. — Излишние мысли мешают сну? — Спросил он, стараясь, чтобы в голосе не было привычной колкости, лишь лёгкая ирония, приглашение.       Ответа не было. Вместо этого непрошенная фигура пересекла комнату и опустилась на диван, поджав под себя босые ноги. Аглая обняла подушку, прижавшись к ней подбородком, и кажется уставилась в пустоту, если так можно было выразиться. В свете луны, падающем из окна, её черты были резкими и в то же время размытыми. — Сегодня я подписала контракт. — Вдруг сказала, не глядя на него. — На сумму с восемь нулей.       Анаксагор молчал, позволяя ей говорить, чувствуя, что это не хвастовство, а что-то иное. Признание. — И всё, чего я хотела в этот момент. — Продолжила свою исповедь. — Это чтобы кто-то сказал мне... что я могу не идти на ужин с этими людьми. Что я могу просто уйти.       Он замер. Это была та самая трещина. Не в её маске, а в самой стене, что женщина выстроила вокруг себя. Она не ждала совета или утешения — просто выбросила в пространство кусок своей правды, словно проверяя, не разобьётся ли о каменное молчание его кабинета. — Ты бы всё равно пошла. — Тихо сказал Анаксагор. — Твои нити держат не только других. Они держат и тебя.       Ответа не последовало. Только закрыла глаза, и в позе читалась такая усталость... казалось, можно было взвесить. — Знаешь, в чём главная проблема золотой паутины, Профессор? — Использовала его «титул», но на этот раз без насмешки, а с какой-то странной интимностью. — Она не ловит ничего, кроме света. И пыли. — Откровенная ложь, но непонятно зачем была озвучена... Может это была её правда?       Он смотрел на неё — на человека, который только что сравнил всю свою империю с ничем, что способно улавливать свет и копить на себе грязь. И он понял, что её «бесчеловечность» — не отсутствие чувств, а глубокая, неподъёмная усталость от них. От несказанных слов, невыплеснутых эмоций и осадков на дне души чужих мыслей. — Завтра... Я попробую приготовить. — Ответил, и прозвучало это как обещание.       Аглая медленно открыла глаза и повернула голову к нему. В лунном свете её взгляд был тёмным и бездонным, куда сильнее выглядел пустым. — Ты? Готовить? — В голосе не было насмешки, лишь лёгкое, почти невероятное удивление. — Мир определённо сошёл с оси. — Он сошёл с оси в тот момент, когда ты, Аглая, опоздала и забыла поесть. — Парировал он.       На губах, лишённых помады, тронулась тень улыбки. Настоящей, уставшей... — Ладно... Я предвкушаю катастрофу. — Прошептала, отворачиваясь в другую сторону.       Она не двинулась с места, не пошла обратно в спальню. Просто сидела, глядя в окно, а собеседник сидел в кресле, глядя на такую картину. Они не говорили больше ни слова. Не было нужды. Тишина в комнате больше не была одинокой — была общей. Наполненной шелестом дыхания, биением сердец в разный такт и хрупким, едва родившимся соглашением между ними: завтра — попробовать. Сегодня — просто выдержать эту ночь. Для Анаксагора, наблюдающего, как лунный свет очерчивает контур женского плеча, было куда ценнее любого подписанного контракта. И профессор не стал её будить, когда покой смог усыпить неугомонную особу. Медленно, стараясь не нарушить хрупкую тишину, он поднялся и взял с другого конца дивана шерстяной плед. Накрывая Аглаю, его пальцы на мгновение — на дольше, чем следовало — коснулись плеча. Сквозь тонкую ткань ночнушки он почувствовал не просто хрупкость, а живое, согретое сном тепло. Оно обожгло сильнее, чем любая холодная отстраненность.       Замер, наблюдая, как грудь мерно поднимается в такт дыханию. Без макияжа, с разметавшимися по подушке волосами, картина была разгадкой, которую он так долго искал. Не произведением искусства, а реальной, дышащей женщиной. И в этой реальности была пугающая, всепоглощающая красота. Возвращаться в кресло не хотелось ему. Вместо этого опустился на ковер рядом с диваном, оперевшись спиной на его край. ***       Прошло, скорее всего, полчаса. Он уже думал, что спящая красавица не проснется, когда услышал тихий, сонный вздох. — Анакса..?       Такое прозвище на её устах, произнесенное без привычной насмешливой интонации, прозвучало как заклинание. Он обернулся. Глаза, затуманенные сном, смотрели на него с немым вопросом. — Я здесь. — Простой ответ, без лишних деталей.       Женщина медленно, словно сквозь воду, провела рукой по его рукаву, как бы проверяя не мираж. — Почему на полу? — Потому что там, где ты... — Пауза. Вдох, в попытках подобрать слова, лишенные его обычного сарказма. — Не важно... Просто захотел.       В полумгле их взгляды встретились и зацепились. Тишина снова натянулась, но теперь она была иной — густой, сладкой и тревожной.       Аглая медленно приподнялась на локте. Одеяло сползло с её плеча, открывая ключицу. — Ты точно хотел что-то ещё сказать. — Прошептала она, и в её голосе снова зазвучали те самые золотые нити, но теперь они не опутывали, а притягивали. — Неважно. — А это..? — Сделала крошечный, почти неуловимый жест рукой, указывая на пространство между ними, наполненное биением их сердец.       Он не ответил. Вместо слов поднял руку с одеяла и, дав ей время отстраниться, медленно, почти с благоговением, отодвинул прядь волос, упавшую ей на лицо. Его пальцы едва коснулись кожи, но оба вздрогнули от этого прикосновения, будто от разряда тока.       Это было все, что нужно. Вопрос, висевший в воздухе, получил ответ.       Та не отстранилась. Наоборот, глаза потускнели. Она позволила щеке на мгновение прижаться к его ладони, короткому, бесконечному мгновению. — Холодные у тебя руки. — Прошептала, но голос был лишен упрека. Это было констатацией факта, который ей вдруг страстно захотелось исправить. Рука с накрашенными ногтями легла поверх чужой. — А у тебя... слишком теплые. — Голос сорвался на тихое шипение, практически змеиное. — До боли.       Больше слов не было. Они тонули в этом немом диалоге, в языке взглядов и едва уловимых прикосновений. Анаксагору пришлось подползти ближе, преодолевая последние сантиметры разделявшего их пространства. Их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось. Мир за окном, с его контрактами и нулями, расплылся и исчез. Осталась только эта точка вселенной — теплая, дышащая, настоящая. И след от лёгкого поцелуя в губы. — Завтра... — Начала блондинка, прерывая, когда его рука обвила ее, будто приобнимая. — ...Будет завтра. — Закончил эту, казалось бы, глупую фразу — но это прозвучало как обет и начало чего-то совершенно нового.       Его губы снова коснулись её губ. Это было не завоеванием и не капитуляцией. Это было молчаливым соглашением — прекратить бороться с тишиной и, наконец, начать в ней жить. Вместе.