Часть 1

Рафаил тихонько играет на скрипке, стоя в общей гостиной. Она совсем не такая, как в "Астрее" - мрачная, с потолка свисают острые, светящиеся темно-голубым сталактиты, окон нет, мебель занимает мало пространства. Там всё так же обитают рояль, скрипка, контрабас и любимые инструменты ангела. Не хватает только мольберта - с момента последней битвы его глаза стали незрячими, выжженные его собственной силой. Он больше не может писать картины. Изувечить бы Шепфа за это проклятье - даром это назвать нельзя, Рафаил знал с самого начала его миссии на Земле, - да мертв он. И Рафаил, несмотря на тьму, поглощающую его и остальных Астрейцев, несмотря на льды вокруг, несмотря на боль и кровь, его и причиненной, пролитой им, не мог долго злиться на названного отца. Кроме почти неслышимого шуршания его черных одежд с клеймом Шепфамалума и плача его скрипки, отдающем эхом от стен и прямо в грудь острыми копьями, ничего в гостиной слышно не было. Он слишком увлекся и не заметил, как в проёме появилась фигурка. Женская, с девичьими изгибами, прекрасная, будто нарисованная самым талантливым из художников, выточенная из мрамора самым лучшим скульптором. Бледная кожа никогда не поддавалась жарким лучам солнца, хрупкая и сильная, как черная роза с нежными лепестками и смертельными шипами. Одета в черное готическое платье, шелком спускающееся вниз по стройным ногам и до колен, портупея со знаком Бога Тьмы; черные туфли с лентами, ползущими, как змеи по лодыжкам. Грива волнистых карамельных волос спадала водопадом по спине до самых бедер, закреплённая сзади заколкой. Белоснежные крылья, со временем потерявшие свой свет, трепетали за спиной девушки. Рафаил мягко закончил игру, девушка подошла к нему и мягко обняла своего любимого со спины. Потёрлась щекой о его теплую шею, оставляя мокрые следы своих соленых слёз. Она не переставала плакать с тех пор, как Сиире перенёс их в Снежную Долину, пропитанную холодом и засыпанную снегом. Со слезами избавлялась от бессмертных, вставших на пути у цепных псов Шепфамалума, со слезами вытирала свои руки от крови и кидалась в бой снова. Со слезами слушала печальные мелодии Рафаила, со слезами раздевалась и укладывалась с ним в одну постель, тихо рыдая ему в плечо всю ночь напролет. Он больше никогда не увидит её, больше никогда не увидит ту щемящую любовь к нему в её холодных и пустых голубых глазах, тающих лишь для него, согревающих нежностью в них лишь его, в которых горели звезды лишь для него. Глаза, ранее зеленые, как луговая трава, как самые красивые лазурные озера, как фисташковое мороженное, когда-то разделенное ими на двоих, заволокла молочная дымка. Он ослеп. Он больше никогда не напишет прекрасный пейзаж, даже с её помощью, как он ей обещал. Никогда не напишет стиха, посвященного всему прекрасному, что он обрёл с ней, благодаря ей. Никогда не прочитает любимую книгу снова, никогда не проникнется строчками в рифму, что писала она, прячась в уголке их спальни, когда он уже мягко дремал, погруженный в почти неуловимое тепло их общей кровати. И они оба не знали, кого больше печалил этот факт: её или его. Рафаил развернулся, прохладной ладонью нашел копну её мягких волос, погладил, как дитя, пока она, всхлипывая, утыкалась ему носом в грудь. Вдохнул этот сладкий аромат ванили, смешанной с шоколадом. Хотелось дышать им вечность, чтобы он смешался с его запахом луговых цветов, преследовавшего его столетиями из самого Рая, чтобы он отпечатался в носу, на языке, на его одежде, на нём самом. Этот вечер проходил, как и многие другие. После этого всегда следовал мягкий вопрос: "Ты всё ещё плачешь, любовь моя?" И ответ всегда был один и тот же: "Я наполнена слезами. Я не перестану больше плакать... не смогу. За что Небеса так с нами поступили?" Мелодичный и нежный девичий голос, всегда похожий на самое прекрасное пение экзотической птицы, дрожал. Она обнимала его руками, обволакивала своими пушистыми крыльями, сжимала в кулаках его мантию на спине. Ангел всегда отвечал ей тем же тихим печальным "Не знаю..." Никто не мог смириться с тем, что за ними придут для зачистки после всего, что они сделали для всех: людей, ангелов и демонов, рискуя своими жизнями. Фелония, может, не была удивлена, и Кассиэль, наверное, тоже. Но от этого горечь не отступала ни для кого. Льды делали их ярость острее любого клинка, а желание отомстить стали течь в их жилах и заменять кровь, которую ранее качали их сердца. И эти две израненные души не могли смириться. Даже служа Шепфамалуму уже столько времени, даже неся тьму от его имени, даже когда знали, что не простят, никогда, ни за что, никого, даже зная, что они уже определились со своей стороной. Не могли. Они целовались, на губах отпечатывался вкус слёз уже обоих. Отчаяние, печаль, боль, тьма. Они были нежны и ласковы, как и прежде, оба старались забрать друг у друга все скопившиеся страдания, что они переживали друг с другом и в тишине. И в итоге сами же себя топили в них. Для них не было никакой страсти, горящей в их прошлой жизни. Она теперь была для них так же неуместна, как милосердие к Небесам. Они боялись разбить друг друга неосторожным движением, ведь чувствовали, какие они на самом деле хрупкие под образами безжалостных воинов. Сердце Рафаила, такое же светлое, такое же теплое, такое же живое, словно луч солнца по лугу, полном цветов, где он когда-то нежился, согревало вконец очернённое сердце своей возлюбленной. Между мягкими невесомыми столкновениями их губ, между шорохом одежды и крыльев, которыми они укрывали друг друга от всего мира, была слышна их собственная молитва друг другу: "Без тебя не хочется летать, без тебя не хочется падать, без тебя не хочется дышать. Я не хочу быть без тебя. Пусть, если кто-то заберёт тебя у меня, заберёт и мою душу, ведь тогда мне больше не будет от неё прока, если ты не рядом." Мягкие поглаживания по волосам, ласковые касания до щеки, перебирание складок их одеяний на спине и талии, перьев на основании крыльев. И они всегда шли по коридорам в спальню, держась за руки. Они приходили туда, запирали дверь, чтобы никто им не мешал, раздевались и устраивались рядом друг с другом. Два окоченевших в вечной мерзлоте и тьме без солнца тела прижимались друг к другу, укрывались крыльями, рисовали на коже узоры. Пытались вспомнить времена, когда они лежали на тесной кровати Рафаила, так же близко держали друг друга, так же дыхание их смешивалось вместе с их теплом. Но они знали, что так больше не будет. Они другие, их души - льды и айсберги, о которые разбивались жизни, о которые рушились судьбы, которые точили снега и град их и чужих слёз и крови. Мощные и беспощадные, холодные и бесстрастные, уничтожали всех и шли только вперед, а под их ногами умирала сама земля, пропитанная горем тех, кто принес горе им и чувством их мести. Рафаил водил пальцем по острым ключицам девушки, наизусть зная рисунок, который однажды нанёс туда своими кистями и красками, пока ещё был зрячим. Тонкие чувственные линии, смешанные с дерзкими, как и сама девушка, которые та пожелала сохранить на себе навсегда. А потом по чуть выступающим рёбрам и отчетливо выделяющимся костям на её слишком худом, но от этого не менее прекрасном теле. А она ласково запускала пальчики в шёлковые волосы и следила за его руками из-под полуприкрытых ресниц, с любовью отмечая, как хорошо сочетается её фарфоровое холодное тело с его вечно прохладными пальцами. Всегда прижимала ладонь к его сердцу - медленному, почти застывшему в движении, вылечивала кровоточащие глубокие раны на нём, заставляя кровь кипеть. Уже не от жары, а от ледяной стужи. Смотрела в его лицо, мягкое, совершенное, идеальное каждой чертой и каждым шрамом от его силы, в его по привычке шарящие вокруг невидящие глаза. Молча клялась себе оберегать свою любовь любой ценой, клялась жить для него, убивать для него. Они всё, что друг у друга осталось. Их крылья, их касания, их трепетные, как впервые, поцелуи, их совместная игра на инструментах по особо одиноким вечерам, их тела в особо холодные ночи, их сцепленные руки, будто если они отпустят, то оба потеряют друг друга во мраке и умрут от остановки сердца друг без друга. Они друг для друга всё. Рафаил для неё - жизнь, смерть, её прошлое, настоящее, будущее, тепло и холод вместе с любовью и ласками. Всё. Навсегда. Элиас для него - муза, его плачущий ангел, прекрасное, что он запечатлел в своей памяти, что отпечаталось на обратной стороне его век, что нельзя оттуда стереть ничем и никогда, что поддерживает его с самого начала и до самого конца. Всё. Навсегда. Как льды и айсберги, будут держаться вместе. Таять. Замерзать. Трещать по швам и собираться заново. Будут укутаны снегом, заставят других замерзать насмерть, если подойдут ближе. Они никогда и никуда друг друга не отпустят. Проведут друг с другом вечность, бессмертие, каждую секунду, что им дана, будут прикрывать друг другу спину и укрывать своими крыльями. Подставят свою грудь любой угрозе друг за друга. Поставят на колени всех друг перед другом, а потом встанут на колени сами. Их любовь крепче всего, через что кидает их судьба и их жизнь. Они уже привыкли к холоду. Они в нём млеют вместе, они через него идут вместе. Они так давно не согревались по-настоящему, что казалось, тепла никогда и не существовало. Они привыкли быть друг для друга тишью и для других хаосом во плоти. Они будут тенями в вечной ночи, они будут мраком, они будут гибелью. Держась за руки. Ведя друг друга в любую сторону, идя друг за другом туда, куда его поведут и не задавая вопросов. Они пойдут друг за другом в Рай, в Ад, в обжигающий огонь, ступят в окутывающую воду, замёрзнут вместе во льдах при пурге, обнимая друг друга, цепляясь за руки, соединяя губы. Она всё, что он видит, что желал бы видеть всегда. Он всё, что она видит, что желала бы видеть всегда. Они разрушат всё совместной тьмой и пусть они останутся всем, что есть во всех мирах, особенно в их собственном, ограниченном лишь четырьмя стенами, дверью, тяжёлыми шторами, большой постелью и ими двумя на ней. И закрывались их глаза. Немели эфемерные существа в одной позе рядом друг с другом, сжавшись среди шелковых тканей постельного белья и под одеялом. Их руки сжимали тела друг друга, чтобы никуда не отодвинулись в их беспокойном поверхностном сне, прятали лица в шее или макушке, вдыхали их общий запах. Шелестели их крылья, когда они обволакивали ими друг друга и прятали от тьмы, где им больше не было места без Бога Света. В тишине их темной спальни слышалось лишь едва уловимое дыхание в унисон. Сквозь сон то, что осталось от их душ шептало друг другу, что они навеки останутся так, не питая настоящей любви ни к кому и ни к чему, кроме ангела, который или которая лежит напротив и хранит саму его или её жизнь.