Часть 1

Оби-Ван       Если бы Оби-Вана когда-нибудь спросили, о чем он тоскует более всего, то он бы не задумываясь ответил: о прошлом. Отшельник Кеноби, живший в хижине на Татуине, закрывал глаза и видел все то, что так любил и где и поныне оставалось его сердце.       Он мог часами сидеть на жесткой софе, ощущая на одежде, под пальцами, в волосах мелкие жесткие песчинки, и думать. Эти мысли спасали его от безумия, хотя иногда Оби-Вану казалось, что это именно оно и есть — настоящее сумасшествие. Реальность, наполненная дюнами, жаждой, жарой и одиночеством, вызывала глухое раздражение и усталость. Прошлое же манило своей яркостью.       Жизнь в мечтах изредка прерывалась поездками в Мос-Эйсли, где Кеноби ходил по все таким же раздражающим песчаным улицам, слушал бессмысленные разговоры торговцев, рабовладельцев, рабов, контрабандистов и мечтал о другом месте. Том, где был адреналин в крови, верный ученик, преданный легион, Орден… Семья. В общем, поездки в Мос-Эйсли вызывали еще более сильную тоску. Он их не любил.       Оби-Ван едва заставил себя выбраться в город, когда его влагосборник сломался. Признаться, заметил он это далеко не сразу — через три дня, когда воды осталось лишь на донышке. В голове мелькнула мысль, что Энакин починил бы влагосборник за вечер, но в город все равно ехать пришлось.       Именно там он и увидел его — маленького мальчика со светлыми волосами и до боли знакомыми голубыми глазами. Оби-Ван присматривал за Люком, разумеется, но издалека, помятуя о том, как Оуэн Ларс наставил на него пушку.       В подглядывании за Ларсами было своебразное удовольствие: больная, скорбящая душа Кеноби разрывалась от увиденного, тоска разрезала сердце на куски, а старые раны начинали кровоточить с новой силой.       — Простите! — произнес Люк, смущенно поднимая взгляд на Оби-Вана, в которого влетел, убегая от какого-то другого мальчишки. Тот отстал, да и в общем-то совершенно не интересовал Кеноби.       — Все в порядке, — выдавил Оби-Ван. — Где твои… — он замялся, но справившись с собой произнес. — Родители?       Люк с любопытством посмотрел на него, не отпуская коричневый плащ. Кажется, он нашел в лице Кеноби убежище от уличных мальчишек.       — Вы же старик Бен? — спросил Люк.       Звонкий мальчишеский голос разнесся на всю улицу, но прохожие не обратили ни капельки внимания, погруженные в свои дела.       — Да.       Люк ухмыльнулся и обернулся назад. Несколько запоздало Оби-Ван понял, что им должно быть в буквальном, а не фигуральном, смысле укрылись от уличных мальчишек: вокруг не было теперь ни одного, даже карманника, который пытался пошарить в его плаще на протяжении последнего часа. Параллель с Энакином-падаваном простроилась мгновенно, заставив Кеноби задохнуться. Тот тоже так делал в Храме — правда более искусно, виртуозно и незаметно.       — Ты живешь на ферме Ларсов? — спросил Оби-Ван, чтобы отвлечься.       Люк не ответил, заметно смутившись.       — Ты потерялся? — Оби-Ван оглядел улицу и отвел Люка в сторону.       Мальчик поморщился, а в энакиновых глазах блеснули слезы.       — Сбежал?       Люк в этот раз шмыгнул громче и отвел взгляд. Оби-Ван на секунду задумался: днем пустыню пересечь невозможно, значит ребенок ушел из дома утром. Сам он находился в Мос-Эйсли с утра и ждал спада жары, чтобы вернуться в свою лачугу.       — Почему бы нам не поесть?       Когда Энакин только оказался в Храме, еда была для него особой темой. Детство в рабстве на песчаной планете с ограниченной едой сказывалось на пищевых привычках не лучшим образом. Маленький Энакин готов был согласится на все, если разговоры велись за едой. Оби-Ван пользовался этим, но старался не злоупотреблять. Со взрослым Энакином это, кончено не работало, но ел он все равно крайне быстро — словно опасался, что еда может исчезнуть. Хотя на фронте есть размеренно и не получилось. Уловка сработала, и Люк, подумав мгновение, быстро закивал и сам пошел к кантине.       Оби-Ван заказал ребенку еду, а себе взял каф. Отведя быстрым движением руки посторонние взгляды, он сел в углу помещения. Люк начал быстро есть.       — Так почему ты убежал?       Идея Оби-Вана оказалась до болезненного верной, — Люк стал довольным, расслабленным и спокойным. Он напоминал собой маленького, налакавшегося молока котенка.       — Мой дядя… Он убил утром банту, — Оби-Ван вздрогнул и вслушался в интонацию мальчика. — Она была совсем маленькой… Думаю, она хотела попить, когда подошла к нашим влагоочистителям. А он… Он пристрелил ее! Сказал, что из ее меха можно сделать пустынный плащ.       Люк заплакал. Оби-Ван знал, что банты редко выходят к людям, но при этом их мех крайне ценен. Оуэн Ларс поступил как обычный сын пустыни.       — Я понимаю, что это банта. Просто глупая банта!       Люк замолчал.       — Это закономерная реакция, Люк. Никто не любит убивать животных. Иногда бывает необходимость…       — Он также мне сказал! — воскликнул Люк, отодвинувшись от Оби-Вана. — Я не хочу никого убивать! Никогда! А дядя сказал, что однажды мне придется защищать ферму от тускенов, и…       Мальчик заплакал сильнее и несвязно забормотал.       Оби-Ван замер, посмотрев на этот раз не в прошлое, а в будущее. Однажды этому мальчику, которому единственному на всем этом жестоком песчаном шарике жалко банту, придется убить собственного отца. В голове возник голос Йоды, говоривший о долге, Кодексе, Силе. Нужно что-то сказать, как-то утешить Люка и прочертить грань между желанием бороться на справедливость и жестокостью. Но Оби-Ван не мог ничего сказать и просто шепнул:       — Не убивай, мальчик.       Он прижал к себе Люка, а казалось ему, что руки гладят такие же светлые волосы Энакина. Возможно, Вейдеру тоже когда-то было жалко банту и кто-то не сказал ему нужные слова. Сможет ли их найти сейчас Оби-Ван?       Он не смог. Люк плакал, а Кеноби умирал вместе с ним.       Когда жара спала, Оби-Ван отвез ребенка к Ларсам, стараясь не попадатся на глаза главе семейства, а потом еще долго стоял в тени дюны, глядя на ферму. Этот ребенок, этот мальчик, невинный и чистый, не заслуживал той судьбы, что ждала его.       Вернувшись в серую, безликую и неживую лачугу, Оби-Ван долго сидел, глядя на то, как влагоочиститель очищает по капельке воду. Он мог бы просидеть так вечность, ведь перед его глазами стояли картинки их боевого братства, в ушах был смех Асоки, а под пальцами ощущалась хватка Энакина. Однако его мысли на этот раз не давали ему полностью остаться в былом. Мальчик, Мос-Эйсли… Взгляд Оби-Вана скользнул на полку, где в груде тряпок лежал комлинк.       Когда Оби-Ван с кряхтением поднялся и принялся за готовку, то пробормотал:       — Действительно, как старик в свои сорок пять, — вспоминая обращение Люка к нему. Однако даже во время нарезки блуждающий взгляд то и дело натыкался на комплинк, а в ушах стояли слова маленького, жалостливого Люка.       К ночи он решился и набрал секретный код. Тот, что пообещал вводить и использовать лишь в экстренных случаях.       — Мастер Йода, — шепнул Оби-Ван. Голос куда-то пропал.       Старый учитель ни капельки не изменился.       — Связался зачем со мной ты, Оби-Ван? — строго спросил старый джедай, но в его голосе звучала радость встречи. Не одному Оби-Вану тяжело в изгнании.       - Мастер, я хотел… Я видел сегодня ребенка.       Изображение Йоды подернулось.       — Скайуокера сына видел ты? Что показалось в нем интересным тебе? На отца похож, м?       — Внешне, мастер. Он… Он просто ребенок, понимаете? Невинный, маленький мальчик, заплакавший и сбежавший из дома, когда его дядя убил банту.       Оби-Ван замолчал, страшась под участливым внимательным взглядом Йоды сказать то, что его так сильно беспокоило.       — Я не хочу учить его. Не хочу заставлять его, ломать…       Йода молчал, глядя на Кеноби. Взгляд его был полон тоски и сожаления:       — Знаешь ты, Оби-Ван, миссия какая лежит на избранного детях. Думается мне, Скайуокер тоже не был ребенком жестоким. Важно найти тут грань: как не направить ребенка на темный путь и как помочь ему воином стать. Такова миссия всех учителей-джедаев. На справедливую, но не жестокую дорогу отправить.       Оби-Вану послышался в голосе Йоды укор.       — Отцеубийство — это ли не жестокость? — возмутился Оби-Ван.       - Не будет знать, что отца убивает он. Не нравится мне путь этот, как и тебе, Оби-Ван. Думал об этом ли юный Скайуокер, когда детей в Храме вырезал? Такова Силы воля, к восстановлению баланса ведущая.       — Как я могу солгать ему? Солгать об Энакине?       — Привязанности, Оби-Ван, ведут к темной стороне. Любовь твоя к ученику пример тому может однажды послужить, — Йода замолчал, задумавшись. — Не лги Люку, искриви правду, чтобы уберечь его. И к ребенку не привязывайся излишне, чтобы не дать сомнениям и соблазнам сбить тебя с пути светлого. Не нравится мне судьба Люка, но от нее не уйдешь — она предначертана силой. Умер Скайуокер, Вейдером теперь зовется, как иной человек. Думается мне, не осталось там от брата твоего ничего.       Вряд ли Йода, знающий все о своих учениках, любящий каждого из них, — подумал Оби-Ван, — мог так думать на самом деле. Как требовалось исказить правду для Люку самому Кеноби, также готов сделать и Йода для него самого.       — Да прибудет с вами сила, мастер, — шепнул Оби-Ван.       Лежа на жесткой песчаной софе, он размышлял о Силе. Как жестоко она сталкивает своих детей, как грубо ломает их судьбы. Сегодня он попытался сойти с этого пути, но слова Йоды вновь вернули его на прошлую колею. Дарт Сидиус       Шив Палпатин не тосковал по прошлому: его вполне устраивало настоящее. Нет, по прошлому он не скучал. Он его боялся. Этот страх, мерзкий, липкий, постоянно оставался с ним: днем, ночью, на планете и в космосе.       Шив Палпатин, величайший человек Империи, ее правитель и создатель ужасно боялся своего ученика. Иногда этот страх заглушался, становился тише, почти исчезал, но затем возвращался с новой силой.       Правило двух, правило Ситхов — у него всегда один исход: ученик убивает своего учителя, чтобы возвыситься и самому стать мастером. Об этом Палпатин знал всегда и, собственно, всегда избавлялся от своих учеников тем или иным способом: Дуку, Мол… или же они просто умирали. Но Вейдер был другим: пожертвовать им Палпатин глупо, совершенно иррационально не мог. Страх ползал по позвоночнику, а в следующее мгновение исчезал. Вейдер был величайшим его творением, его учеником, его экспериментом. Пожалуй он мог даже посоперничать с другим его детящем — Империей.       Хотя Империя тоже существовала в частности благодаря Вейдеру.       Несмотря на чувства к своим творениям, Палпатин последнее время все чаще вспоминал: их отношения с Вейдером держатся на лжи. Никакая темная сторона никогда не могла спасти Падме Амидалу, более того, Палпатин расстроился бы, если девчонка не умерла. Моральная сторона вопроса Палпатина, разумеется, не волновала, но… Знал ли Вейдер?       Иногда Палпатину казалось, что не мог не знать. Со склонностью ученика к самокопанию не мог не понять, не был же он идиотом! А если понял, то чего ждет? Как хочет отомстить?       Но это была не единственная причина. Временами Палпатин видел в Вейдере Энакина. Смешного, импульсивного, амбициозного и стремящегося к справедливости мальчика, которого когда-то постарался сам уничтожить. Энакин иногда поднимал свою голову откуда-то из недр черного костюма, голубые глаза блестели на визоре.       Впервые император это понял оказавшись на флоте. Как-то так получилось, что флотской жизнью, как и его созданием, Палпатин не то чтобы не интересовался, просто поручил все Вейдеру. А потом не навестил, увлеченный имперской политикой и играми с темной стороной.       Впервые его визит на флот состоялся на пятый год после уничтожения Старой Республики. Поездка была запланированной, у шлюза его встретил офицер в форме без отличительных знаков (один из адъютантов Вейдера, как выяснил позже Палпатин), проводил по кораблю и вывел на мостик, где стоял ученик. Вейдер наблюдал за отработкой космического маневра, император встал рядом с ним.       — Ученик мой, — произнес он.       — Мастер, — Вейдер не повернул головы, чем крайне насторожил Палпатина.       «Так мог бы сделать Скайуокер… презреть авторитет и смотреть за своим дурацким легионом», — он не додумал эту мысль, ухватившись за что-то.       — Кто летает?       — Черная эскадрилья, — о ней Палпатин знал. — Отрабатывают маневры с новым участником. Прислали из Летной неделю назад.       Палпатин ничего не понимал в полетах, предпочитая иметь при себе пилота, но решил поддержать разговор:       — Совсем зеленый?       — Обычный, — Палпатину было забавно разговаривать с Вейдером и его вокодером, если вспоминать при этом достаточно высокий голос Энакина. Иногда императору казалось, что и сам ученик не привык к глубокому басу до сих пор. — Как все юнцы. Пятьсот первый постепенно приходится заменять, — вокодер не давал различить интонации, но ему почудилась… печаль?!       Палпатин едва удержался, чтобы не вздрогнуть. Ситховы клоны! Упустил!       — Я хочу поговорить с тобой, мальчик мой. Немедленно.       — Мы же разговариваем, мастер?       — Ты забыл кто твой мастер? Забыл свое место?       — У них новый член, мне нужно посмотреть…       — Ты слышал, что я сказал? — Палпатин повысил голос.       Вейдер осекся.       — Простите, учитель, — Вейдер развернулся в ожидании.       Не оглядываясь больше на ученика, Палпатин пошел вглубь корабля мимо вздрогнувшего офицерика. Пока они петляли по коридорам, он немного успокоился.       — Скажи, друг мой, — мягко начал он. — Тебя все устраивает?       — Флот ни в чем не нуждается.       Ситхов вокодер начинал раздражать. Палпатин чувствовал Вейдера в Силе, но все равно не мог понять интонацию.       — Не хотел бы ты пожить на Корусанте?       — Если вы пожелаете, мастер.       Было заманчиво посмотреть насколько далеко Вейдер зайдет в выполнении его приказов, но это он испытает как-нибудь потом. Оба они понимали, что без Вейдера флот не протянет и недели.       — Нет-нет, друг мой. Последнее время мне не хватает разговоров с тобой. Как охота на джедаев?       В силе полыхнуло ненавистью и Палпатин вдруг подумал: вдруг однажды вся это мощь может обрушиться также и на него.       — Переловили почти всех, мастер. Но К… — он запнулся. — Кеноби все еще скрывается где-то.       Вскоре Палпатин отпустил Вейдера, которому явно не терпелось заняться флотом, и сам пошел прогуляться.       На столовую выходило смотровое окно сверху, и когда он посмотрел туда, то увидел то же, что видел множество раз во время Войны Клонов. Та же белая форма, но теперь у всех солдат, те же разговоры. Смешно, он даже заметил того неопознанного офицерчика среди них! Излюбленный прием Энакина — есть с солдатами, присутствовать на их тренировках.       Вернувшись на Корусант, он решил создать моффов. Единовластный Скайуокер однажды может направить всю ту мощь и против него. После этого не раз он прощупывал Вейдера, проверял его границы: звал с собой в картинные галереи и спрашивал, что ученик на них видит (Энакин, как многие военные терпеть не мог искусство и философские разговоры), лишал Вейдера части спонсирования, стравливал его с моффами.       Но Вейдер, полный темной стороны, все равно иногда вел себя как Энакин. Он защищал флот перед Палпатином, душил солдат моффов, но не своих; мог даже отказаться вылетать, если считал, что эскадрилья устала. Собственно последний отказ и привел Палпатина к окончательному решению сделать то, чего он так давно хотел.       — Распусти 501-й, друг мой.       — Мастер? Они преданы Империи.       Империи или тебе, мальчик?       — Убери оттуда клонов. Давно пора заменить их.       — Они воины, мастер. Их предназначение сражаться…       — Довольно, — спорящий Вейдер слишком напоминал Энакина. — Отправь их на свалку или отключи им чипы.       Наверное, если бы Вейдер не спорил, эта мысль ему не пришла в голову. Но ему вдруг захотел напомнить блеснувшему в визоре Энакину, где его место. Впрочем, на клонов Палпатину было плевать.       — Мне нужны два месяца, мастер, — спустя некоторое время, прерываемое лишь механическим дыханием, произнес Вейдер. — Клоны до сих пор составляют 40% моей эскадрильи. Нужно время подготовить новых.       Палпатин согласился. А спустя два месяца проверил. Все чипы действительно были взорваны.       С тех пор, Энакин проявлялся все реже и реже. Мотивы Вейдера наконец стали более понятны императору, он перестал прекословить, смирился с моффами. Преклонял перед ним колено. Однако иногда Палпатину казалось, что Энакин все еще здесь. И однажды он проявится. Дарт Вейдер       — Милорд? — голос офицера слегка подрагивал.       Дарт Вейдер неохотно повернул голову, чувствуя, как шею простреливает укол боли.       — Ближайшая точка выхода повстанцев, — продолжал офицер. Здесь он сглотнул и быстро втянул воздух, — Татуин.       Здесь Вейдер порадовался, что весть эту принес не Пиетт, а то он непременно задушил бы полезного адъютанта, потому что тот не понял бы, что нужно побыстрее уйти от разозленного главнокомандующего. Этот офицер понял и, быстро отдав честь, ретировался.       Быстрым шагом Вейдер ушел с мостика и практически влетел в тренажерный зал.       Мерзкий, мерзкий, мерзотный Татуин. Маленький песчаный шарик планеты был тем, что Вейдер действительно ненавидел.       Манекен разлетелся от удара световым мечом на две части, но его это не остановило. Он хотел продолжать бить, рубить, колоть, до тех пор пока Уотто, маленькая лавка и Ангел не ушли из его головы.       Но мысленный поток не прекращался: перед глазами появилась теплая улыбка мамы; ее огрубевшие, но такие нежные руки. Под пальцами как наяву стали ощущаться маленькие ненавистные песчинки.       Он остановился только когда ему в одном из манекенов почудился старый мастер. Оби-Ван был таким же, как и много лет назад, а не недавний: с рыжей аккуратной бородкой, в коричневом плаще и с маленькими морщинками у прищуренных глаз. Красный ситхский меч летел в джедая, но в последний момент Вейдер резко замедлился, выдохнул и разрубил манекен.       Морок развеялся, и в это же мгновение раздался писк костюма — повредилась система жизнеобеспечения, которая от воздействия Силы часто портилась. Тогда Вейдер остановился, совершенно неподвижно, словно не разнес только что тренажерный зал. Кислорода переставало хватать, сердце начинало колоть, а грудная клетка — ныть. Боль, ставшая привычным спутником, вернулась, но Вейдер был даже рад ей — она отвлекала. Парад призраков прошлого: Асоки, Оби-Вана, Ангела, никогда им невидемого светловолосого мальчика — все это растворялось.       Костюм запищал истошнее.       Вейдер покинул тренажерный зал и направился в свою медицинскую каюту. Правой рукой он быстро набрал сообщение на комлинк Пиетту с требованием явиться, а затем направил команду об изменении курса на Татуин.       В медицинской каюте его ожидал привычная ванна с бактой, команда дроидов и куча проводов с щупальцами-манипуляторами. Он снял элементы костюма, начиная ощущать оставшимися участками кожи прохладный воздух. Это ощущение было настолько непривычным, настолько старым для его мозга, что Вейдер постарался поскорее от него избавиться.       Последним он снял шлем. И так низкое зрение упало еще больше, но мир перестал отражаться в омерзительном красном. Едва различая смутные очертания ванны, поддерживаемый дроидами, Вейдер опустился в черную бакту. Когда аппарат закрылся и начал работать, в каюту вошел Пиетт.       — Милорд, вы вызывали?       — Через сколько флот прибудет на Татуин?       Если адъютант и удивился, то виду не подал и ответил:       — Полагаю, через девять часов, милорд.       — Что вам известно о планете? Коротко.       — Планета Татуин относится к Внешнему кольцу, раньше на ней по большей части орудовали хатты, сейчас же — она почти под полным контролем Империи. Атмосфера пригодна для человеческой жизни, но не рекомендована: превышено содержание пыли в воздухе. Климат также неблагоприятный. Строй — переходящий от рабского к имперскому…       Мысли о Кеноби, не старике, которого он убил, а рыжеволосом джедае из треножерного зала не покидали голову Вейдера, и монотонный голос Пиетта не перебивал воспоминания. Он старался не думать, хотел ли убить его, что ему принесло убийство… Он просто не хотел, чтобы Кеноби существовал, как и все его прошлое. Ситхов Оби-Ван, ситхов Татуин. Больное, изарененное прошлое начинало поднимать свою уродливую голову.       — …колько ферм, — Пиетт замолчал. — Что-то еще, милорд?       — Что известно о том пилоте? — спросил Вейдер, пытаясь переключиться на новую задачку.       В отличии от Татуина и мыслей о Кеноби, выяснение личности пилота не тянуло за собой темные нити. Сила, начинавшая громко петь, подогревала интерес.       — Пока ничего, милорд. Пленные повстанцы говорят, что он появился недавно и не знают его имени. Знают, что он прибыл с Кеноби. СИБ быстро забрала у нас это дело, возможно, они выяснили больше. Мне направить запрос Исард?       Вейдер бы поморщился, если бы не трубки. Имперская (и императорская) служба стремилась заполучить все шпионские сети, всех пленников, иными словами, любой источник информации в свои руки. В последние годы собственным сетям Вейдера становилось работать все сложнее.       — Прикажите эскадре и флоту брать как можно больше пленных. Если они увидят пилота — захватить живым.       Вокруг Пиетта в силе разлилось негодование, тщательно скрытое внешне, но Вейдера было так не провести.       — Если им позволит это сделать боевая ситуация, — добавил он.       Горло начинало саднить от долгого разговора без вокодора.       — Что на южном направлении?       Пиетт продолжил доклад, периодически отсылая на другие базы приказы Вейдера, пока тот не отключился от бакты.       Лечение завершилось за полчаса до выхода на орбиту Татуина. Так что, когда Вейдер надел костюм и поднялся на мостик, то первым, что он увидел была песчаная планета, на которую, улетая, он поклялся никогда не возвращаться.       Пиетт успел доложить ему, что база повстанцев находится предположительно посреди пустыни, возле одной из ферм. Вместе со штурмовиками, он летел в посадочном шаттле, наблюдая до боли знакомые пейзажи. Захотелось взорвать планету к ситхам.       Где чужаку пустыня казалось однородной, там местному виделось все разнообразие этого уродливого мира. Когда они пролетели место, где он… он мгновенно узнал место, была убита его мать. Сердце уже привычно укололо где-то под ребром. Как бы он не пытался забыть о прошлом — оно было здесь, он был частью этого мира.       Ступая на землю возле пещеры, он почувствовал себя будто бы дома, и ненавидящий разум чуть запоздал. Сила взвыла в его венах.       …Пещера оказалась пустой. В ней было убежище контрабандистов уже около полугода. Вейдер легко сложил два и два: уж не отсюда ли сбежал примерно в это же время Кеноби. Кстати, его жилище они тоже нашли. Сила, хранившая отпечатки его присутствия здесь, привычно помахала рукой.       Вейдер взмахнул мечом, уничтожая строение.       Штурмовики ушли обыскивать соседние поселения. Вейдер умом понимал, что смысла, вероятно, нет, но Сила не умолкала вокруг. Поэтому Вейдер приказал продолжать поиски.       — Милорд, — по связи обратились к нему. — На ферме на западе найдена супружеская пара, на вопросы отказались отвечать, оказали сопротивление, застреляны. По документам обнаружено — у них был племянник, похожий на пилота, взорвавшего звезду смерти, — Вейдер узнал голос лейтенанта, которого подобрал себе на замену Коди.       — Имена? — Сила запела, едва не перекрывая канал голосвязи.       — Оуэн и Беру Ларсы. Племянник — Люк Скайуокер.       Еще на первых двух именах мир вокруг Вейдера замер, а потом разбился вдребезги. Сила окутала его со всех сторон, поглощая выплеск.       Костюм снова вышел из строя, и он не помнил как поднялся обратно на корабль. Штурмовики находили еще какие-то следы повстанцев, но это не имело значения. В голове Вейдера звучало одно имя, которое он стремился давно заглушить и второе: новое, оставляющее послевкусие вины и ворох воспоминаний.       Уже на корабле он проверил все несколько раз, а в одной из медицинских лабораторий на Татуине обнаружилась склянка с кровью ребенка. Ему не требовалось это подтверждение: Сила не могла лгать ему, он чувствовал узы, но все же проверил. Перед глазами стояло лицо молодого пилота — такого похожего и такого другого. Но больше, чем боль прошлого, Вейдер чувствовал гнев.       — Тальмар, — обратился Вейдер к одному из аналитиков. — Как продвигается операция на Корусанте?       — Инквизиторы почти нейтрализованы, милорд. Два подразделения алой гвардии уже под нашим контролем… — докладывал аналитик.       — Направьте часть агентов в космос. Нам необходимо разыскать Скайуокера. Живым. И пусть… — Вейдер сделал паузу.       — Да, милорд! — аналитик улыбнулся. — Позвольте вопрос? — Вейдер кивнул. — У нас новый план?       Прошлое, уродливым недобитым полутрупом поднималось и его тень оказалась больше чем та, которую отбрасывал костюм. Но Вейдер не собирался ей сдаваться, он планировал ее возглавить. Люк       Отец умер. Эти два слова были для Люка тем, что разрушило его мир.       В детстве он мечтал о нем: думал, представлял, воображал; в юношестве хотел быть похожим; потом узнал, что его отец — палач империи. Это странно, но после размышлений гармонично ложилось на представления о нем. Для мира Люка отец всегда выступал ориентиром. Как сказка, как легенда, как мечта и как настоящее.       Спустя два года он все еще помнил все те реплики, сказанные его отцом. Их было немного, но каждое слово словно отпечаталось в мозгу. Его отец, выбравший в итоге свет и сына, умер за него и ради него. Героический образ складывался прекрасно, но Люк не мог отпустить — ему было мало.       Теперь ему казалось, что вся его жизнь была стремлением найти отца, и вот уже два года, как она эту цель потеряла.       — Ты опять пьешь? — раздраженно, но больше устало спросила Лея. — Что на этот раз запиваешь?       Сестра была прекрасна — роль политика ей шла идеально, будто весь этот мир отлит под нее. Но не под Люка.       — Вейдер? — угадала она.       Как-то он пытался ей объяснить, показать, но Лея не понимала. Для нее Вейдер был монстром, а отцовство — случайностью, ошибкой. Лея жила дальше, ненавидя Вейдера, но Люк не мог так. Только появившийся и так быстро умерший отец словно бы был тем куском его души, который вырвали и на месте которого осталась зияющая пустота.       — Я не знаю, как мне жить, Лея. Я пытаюсь, но я не могу.       — Да, новый мир Республики сложен для нас. Мы с тобой только слышали о демократии, но не жили в ней. Теперь же…       — Да нет же, — тихо сказал Люк.       Темные глаза Леи вмиг стали обиженными, но она это быстро скрыла.       — Это ты только слышала о демократии, воображала ее. Я же… Лея, я фермер с Татуина. Ну хорошо, максимум я повстанец. Но не политик! Послушай, я ничего в этом не понимаю. Да Сила! У меня даже нет сертификата об образовании нормального. Я сдал только основной имперский тест, а потом все.       — Это же неважно, Люк… — протянула Лея.       — Лея, сейчас мирное время. То, где я никакой не герой, да где и не надо геройствовать. Все, что было, как бы ужасно это ни было — было тем временем, где я чувствовал себя на своем месте.       «А еще там был отец» — мысленно добавил Люк.       — Ты говоришь, как Хан. Нам надо учится строить новую жизнь. А не лелеять старую в алкоголе!       — А наш отец? — лицо Леи перекосилось. — Я не знаю, как мне жить, понимаешь? Я так и не поговорил с ним, не понял почему и зачем.       — А это имеет значение? Какое, Люк? Он мертв. Как и прошлое вместе с ним. Похорони уже его. Ты говорил, что видел на Эндоре его призрак, значит, попрощался там с ним. - А если бы ты узнала, что Бейл совершил что-то ужасное, ты бы не захотела понять почему?       Лицо Леи словно бы постарело, а в глазах сверкнул гнев.       — Замолчи, Люк. Вейдер убил его. Точка.       — Но его же убил не Вей…       — Знаешь что? Иди и поговори об этом с Ханом, вы друг друга прекрасно поймете! — Лея вышла, забрав с собой недопитую бутылку.       Разумеется, к Хану Люк не пошел. Глаза его медленно закрывались, и ему казалось, что он видит то единственное изображение молодого отца, которое он нашел в старых записях головизора. Веселого, улыбающегося юноши, который еще не стал ситхом и никого не убил.       Хан пришел сам спустя час.       — Малыш, ты мне так Лею довел… Пришла, наорала на меня. Я сразу понял, что это ваша брато-сестринская любовь.       — Ага.       — Что пьешь?       Люк протянул ему бутылку.       — Ну и херня. То ли дело спайс… Почему хоть пьем-то?       Хан сел рядом и глотнул. Он хлопнул Люка по спине, заставляя поперхнуться.       — Отец умер.       — Два года как.       — Ага.       Хан и Люк молчали.       — Ну он хоть любил тебя. Вон как найти пытался. Да и умер потом правильно.       — Нда? — с сомнением протянул Люк, подавляя икоту. Алкоголя он выпил уже более чем достаточно, и мысли путались. — И что?       — А то что не все родители так могут. Знаешь где мой батя? Вот и я не знаю. Обрюхатил мою маму и свалил куда-то. А она и не помнит, кто он — представляешь? Да и сама она потом спилась. Хорошая семейка, да?       Люк все-таки икнул.       — Я не мастак все такие разговоры вести, но ваш батя вас уж точно любил. По-моему этого достаточно — знать, что когда-то ты был кому-то нужен так, чтобы быть прям центром мира.       — Ребенок — центр мира?       — У него — думаю, да.       Люк замолчал. Хан тоже больше ничего не говорил. Они допили бутылку.       — Понимаешь, — заплетающимся языком произнес Люк. — Я хочу понять почему. Как. У нас могла быть семья же.       — Так он же и выбрал ее в итоге? — Хан говорил так, будто был почти трезв. — Хрен знает, что он там думал. Это его жизнь. Важно то, что для тебя он был готов отказаться от всего. Если ты узнаешь почему — что это поменяет? Очевидно, для тебя его мотивы вряд ли будет существенными. Малыш, я тебя не могу представить ситхом в черном костюме и маске. Важно, что ты видишь его действия, — Хан выругался по-хаттски. — Я оправдываю Вейдера, дожили. Короче…       — Смешно.       — Обхохочешься. Короче. Он не определяет ни тебя, ни Лею. Только если вы сами этого хотите. А вы по-моему очень этого хотите, так концентрируясь на нем.       — И что мне тогда делать?       Хан отхлебнул из бутылки и с видом философа-мудреца сказал, откинувшись:       — Так жить дальше. Строить свою эту джедайскую школу, если хочешь. Или не строить. Пойти политиком к Лее или улететь на ферму на Татуин. Кто тебя ограничивает?       Хан, кажется, говорил что-то еще, но Люк уснул. Этой ночью ему впервые не снились ни старый Бен, ни Беспин, ни отец. На утро Люк проснулся с ужасной головной болью, слабостью в теле. Он едва помнил о чем говорил с Ханом, но вдруг осознал — прошло два года, а его мечта — джедайская школа — еще даже не начала реализовываться. Люк взял датапад и принялся набрасывать план.       Вечером он пришел к Лее. Она сидела с прямой спиной, сложенными руками и строгой прической.       — Прости. Ты права.       Плечи Леи чуть расслабились.       — Ну почти, — Люк улыбнулся, стараясь сгладить ситуацию. — Я кое-что понял. Ни ты, ни я — не правы. Ты ненавидишь Вейдера, я же скучаю по отцу. Но мы оба воскрешаем его раз за разом, думая о нем, когда мы что-то делаем, ориентируясь или отталкиваясь от него. Однако он — наше прошлое, которое не должно быть властно над нами. И мы не должны строить жизнь вокруг него.       Лея несколько раз хотела что-то возразить, но так и не перебила Люка. Ее расслабленные плечи ссутулились, и она будто бы стала младше.       — Я так не могу, Люк. Но, надеюсь, ты сможешь так однажды. Прости, у меня дела и мне нужно подумать.       Люк посмотрел на сжавшуюся Лею и обнял ее.       На следующий день он выбил себе секретаршу из Сената и отправился искать место для Храма. Когда он вылетел в космос и ушел в гипер ничего не вызывало в нем больше боли. Космос стал просто космосом, а прошлое — просто прошлым. Когда он видел иногда призрак кого-то из джедаев, то обсуждал с ними будущий Храм и ничего в сердце не ныло и не болело. Когда он нашел еще несколько изображений отца, то сердце не налилось тоской или восторгом, оно было в гармонии, как и великая Сила вокруг.