– А я уж думал, что не встретимся!

Лето сорок первого года в Ленинградской области было на редкость знойным. Над полями витал тягучий запах горячей земли и медовых трав, в кронах клёнов шептал ленивый ветер, но небо над лесами стояло тревожно-голубым, словно предчувствуя скорую бурю. Солнце, уже скатившееся к закату, золотило верхушки деревьев, заливая всё вокруг мягким янтарным светом. Роман Ксенцов шёл по узкой пыльной дороге. Плечи под гимнастёркой ныли от тяжёлой сумки, а сапоги жадно собирали липкую грязь с придорожной колеи. Очки, как всегда, сползали на нос, волосы, выбившиеся из-под кепи, липли к вспотевшему лбу. Слева тянулась кромка небольшой рощицы. Клены тянули свои ветви к небесам, дрожа от легчайшего дуновения. Кое-где листья уже начинали темнеть, несмотря на лето — как будто деревья сами уже готовились к чему-то важному. Из глубины деревни донеслось: "А смуглянка-молдаванка..." — протяжно и весело пел чей-то молодой голос. Песня шла будто бы по ветру, обрывалась на полуфразе, потом снова оживала, вызывая щемящее чувство в груди. Роман даже замедлил шаг. Война ещё не началась официально, но в песнях уже звучала тревога — лёгкая, как первый удар грома за горизонтом. На повороте к кленовой роще он увидел его. Парень сидел прямо на траве, одной рукой придерживая раскрытый блокнот. На коленях лежал обглоданный карандаш, а в уголке рта пряталась задумчивая усмешка. Необычно длинные, светлые волосы с тёмными корнями выбивались из-под кепки, в которой небрежно торчала сухая веточка клена. Роман подошёл ближе, глядя, как парень с ловкостью проводит карандашом по бумаге. Там россыпью ложились тонкие линии: стволы клёнов, рябь листвы, тропинка, теряющаяся в дымке. Каждый штрих был полон жизни — как дыхание самого ветра. Роман, не сдержавшись, спросил: — Что рисуешь? Парень поднял голову. Глаза — тёмные, почти чёрные, с искорками рыжеватого огня — скользнули по Роману с лёгкой, почти мальчишеской дерзостью. — Клёны. Пока не спилили. Сказали, может быть, дорогу здесь проложат... — ответил он и перевернул блокнот, показывая набросок. Роман хмыкнул. — Красиво. Дай-ка угадаю... Художник? — Студент-архитектор. Бывший, — коротко бросил парень. — Теперь — помощник врача. Дмитрий Канторович. А вы? — Роман Ксенцов. Врач. Они обменялись рукопожатием. Роман сразу ощутил крепкую, но странно лёгкую хватку Дмитрия — руки его были привычны к карандашам, к рукам других людей, но не к тяжёлому военному носилочному ремню. Тишина снова воцарилась между ними, только где-то в роще шуршали листья, словно перешёптываясь. — Надолго здесь? — спросил Роман после паузы. — Нет, — отозвался Дмитрий. В голосе его промелькнула какая-то неуловимая горечь. — Сегодня ночью уходим. Пришла новость. Ухожу добровольцем. Роман посмотрел на него пристально. Юность, дерзость, жар жизни — всё это било из Дмитрия почти физически. И вдруг в этом солнечном, мирном вечере мелькнула холодная тень — понимание, что впереди долгие тяжёлые дни. Он кивнул коротко. — Удачи. Дмитрий усмехнулся — быстро, беззаботно, как ветер в макушках клёнов. — Ещё увидимся, врач. Он подтянул ремень сумки через плечо и побежал вниз по дороге, оставляя за собой клубы пыли и весёлое напевание: "Там смуглянка-молдаванка собирала виноград..." Роман смотрел ему вслед, пока фигура не растворилась в солнечной дымке. В сердце ворочалось тяжёлое предчувствие, но вместе с ним — странное, непрошеное тепло. Он не знал тогда, что их пути ещё переплетутся. Что в дыму пороха, под кронами клёнов, на чужой и страшной земле он встретит своего "виноградника" — свою Смуглянку. В ту ночь деревня утонула в звёздной тишине. Где-то в стороне лениво ухал филин, а в роще, над чёрными кронами клёнов, тянулись едва слышные стоны ветра. Роман сидел на лавочке у маленького станционного домика, усталый и молчаливый. Сумка стояла у ног. В пальцах он вертел тонкий стебель травы, глядя, как чёрное небо медленно бледнеет на востоке. "Как-то летом, на рассвете... Заглянул в соседний сад..." Строчка будто сама всплыла в его памяти. Тёплая, почти беззаботная. Странно — ведь утром придёт поезд, увозящий его туда, где заканчиваются сады и клёны. Вдали что-то глухо бухнуло — может, эшелон шёл, может, где-то учения. Но Роман знал: это уже не учения. Всё началось. Всё всерьёз. Поезд прибыл ещё затемно. Вагон был тесный, жаркий от тел и дыхания, пахло солдатским мылом, махоркой и пылью. Роман, привычно втянув голову в плечи, отгородился от чужого гомона и смотрел в узкое окно. Куда-то мчались перелески, поля, жёлтые от цветов и солнца, зыбкие клёновые рощи. Ветки царапали небо, будто бы тоже спешили — не отстать, не потеряться. "Раскудрявый клён зелёный, лист резной..." Слова невольно шевельнулись на его губах. Они звучали странно, почти горько — будто кленовые листья прощались, не надеясь на встречу. Поезд стучал, жизнь вокруг менялась навсегда. Роман прибыл в полевой медпункт ближе к вечеру. Лагерь был раскинут на поляне, окружённой полукругом кленов. Под деревьями стояли шаткие палатки, на верёвках сушились бинты и рубашки, кто-то возился у костра, кто-то чинил носилки. Медики носились, как муравьи: бинтовали, ставили палатки, сверяли списки. Воздух был полон дыма, мокрой травы и чего-то горького, металлического — запаха войны. Роман, сняв пилотку и вытирая пот со лба, прошёл к спискам новобранцев. По пути он краем уха уловил знакомую мелодию. "Там смуглянка-молдаванка собирает виноград..." Чей-то молодой голос напевал под нос — невнятно, чуть лениво, словно в детстве, чтобы скоротать скучный вечер. Роман обернулся на звук — и замер. На траве, присев у связки носилок, возился знакомый худощавый парень в грязной гимнастёрке. Кепка съехала на затылок, светлые волосы растрепались, щёки порозовели от работы, а глаза... эти глаза Роман бы узнал в любом дыму, в любой толпе. Дмитрий Канторович. Его смуглянка. Тот самым обычным жестом стер грязь с носа, вдруг поймал его взгляд — и ослепительно улыбнулся, словно они и не расставались вовсе. — Здравствуй, врач! — сказал он весело, вскакивая на ноги. — А я уж думал, не встретимся! На миг всё вокруг затихло: костры, шёпот листвы, стук молоточков по ящикам. "Здравствуй, парень мой хороший, мой родной..." Строка эхом прошла в голове Романа, обжигая горло. Он улыбнулся в ответ — немного растерянно, но искренне. И вдруг почувствовал, как где-то глубоко, под слоем усталости и страха, прорастает тёплый росток надежды. Поздним вечером над лагерем растекался сизый дымок костров. Клены склонили свои ветви над палатками, будто заслоняя от неба, от далёких, чужих звёзд. Ветер утих, лишь редкие порывы перебирали сухие листья, заставляя их перешёптываться в полусне. Роман сидел у костра, скрестив длинные ноги и кутаясь в шинель. Медицинская палатка на ночь затихла: раненых пока не было, только несколько простуженных да вывихи от тяжёлых марш-бросков. Вокруг потрескивали поленья, на палочке у огня томился чайник. — Разрешите присесть? — раздался над ухом тихий голос. Роман обернулся — Дмитрий, небрежно перекинув через плечо плащ-палатку, стоял чуть поодаль, с той самой лёгкой улыбкой, как тогда, под клёнами. — Присаживайся, — коротко кивнул Роман. Дмитрий плюхнулся на землю рядом, вытянув перед собой ноги. Минуту они молчали, слушая, как потрескивает огонь. Где-то неподалёку в темноте кто-то вполголоса напевал: "Я краснею, я бледнею..." Голос был усталый, чуть хриплый, но до боли родной. Песня, казалось, сама струилась над кострами. — Хорошая песня, — пробормотал Дмитрий, задумчиво ковыряя носком сапога землю. — Смешная, если вдуматься... На войну идут — а в голове только сады да виноград. Роман ухмыльнулся уголком рта. — Люди всегда мечтают о простом перед тем, как лишиться простого. Дмитрий молча кивнул. Его профиль в свете костра казался особенно острым: тонкий нос, тень усмешки на губах, пряди волос, подсвеченные пламенем золотом. — Ты давно ушёл из Ленинграда? — спросил Роман, чтобы нарушить тишину. — Год назад. — Дмитрий шевельнулся, обнял колени руками. — Сначала просто — сменить воздух. Потом остался. Деревня затянула... воздух там другой. Тише. Серьёзней. И люди тоже. — А учёба? Архитектор? — Бросил. — В голосе его скользнуло что-то усталое. — Напряжение уже тогда витало в воздухе, чувствовалось неладное. Работы вряд-ли кому нужны будут, если город рухнет. Роман взглянул на него пристальней. Было что-то болезненно знакомое в этой решимости — у каждого здесь был свой маленький надлом, принесший их к этому костру. — Я бы не догадался, что ты медиком решил стать, — заметил Роман. Дмитрий усмехнулся, проведя рукой по лицу. — Да какой из меня медик? Помощник. Таскать носилки, бинты подавать. Впрочем... рисовать я тоже любил больше, чем чертить по правилам. А тут... почти то же самое: люди, линии жизни, тонкая работа. Он помолчал, потом добавил тихо: — Жаль, только если ошибёшься — исправить уже нельзя. Костёр осыпался, выпуская вверх золотистые искры. Они взвивались в небо, таяли — как мечты, как простые слова, не сказанные вовремя. Роман наклонился вперёд, подкинул полено. — Ошибаться будем все. Главное — не привыкнуть к этому. Дмитрий посмотрел на него внимательно. И вдруг, не стесняясь, протянул руку: — Тогда давай сразу. Товарищи ведь. Знакомство по-настоящему. Роман чуть замялся, затем всё-таки вложил свою ладонь в его. Крепкое, тёплое рукопожатие. Молча они сидели так несколько мгновений, глядя на костёр. "Встанем над рекою, зорьки летние встречать..." В голове у Романа всплыли строчки сами собой. Стало чуть легче. Чуть теплее. Ночь надвигалась медленно, тяжело. Но под клёнами, рядом с этим странным светловолосым парнем, Роман вдруг ощутил — не всё ещё потеряно. Пока рядом есть живые руки, тёплый огонь и тихие песни. Костёр медленно угасал, словно засыпая вместе с лагерем. По палаткам разносился негромкий шёпот: кто-то договаривался о сменах на дежурстве, кто-то ворочался на жёстких койках, укрытых тонкими одеялами. Роман притушил огонь, оставив тёплый уголёк тлеть в яме. Дмитрий, натянув шинель до подбородка, уже клевал носом, сидя прямо на земле, но упрямо не уходил — будто боялся проспать что-то важное. В тишине вдруг послышался далёкий гул. Роман напряг слух. То ли поезд гремит где-то за лесами... то ли что-то другое. Дмитрий поднял голову: — Слышишь? — Слышу. Они оба встали. Ветки кленов шелестели над головой нервно, мелко. Воздух стал будто бы гуще, тяжелее, как перед грозой. Из-за палатки вынырнул старший фельдшер, сухопарый мужик по фамилии слишком странной, Мизантропов. На ходу он накидывал ремень через плечо. — Всем на места! — рявкнул он. — Возможный налёт. Без паники. Сохранять порядок! Лагерь встрепенулся, словно осиное гнездо. Кто-то спотыкался о колышки палаток, кто-то торопливо застёгивал пуговицы. Взводные тихо перекликались, распределяя бойцов. Роман, застёгивая свой скромный медицинский чемоданчик, оглянулся — Дмитрий был рядом, быстро завязывал на шее самодельную перевязь для носилок. — Что делать? — спросил он вполголоса. — Помощь раненым. По местам. Ждать приказа. Голос Романа звучал спокойнее, чем он сам себя чувствовал. "Ждёт тебя дорога к партизанам в лес густой..." Всплыла в голове строчка. Почему-то лес теперь казался не укрытием, а пастью зверя. Из темноты донёсся глухой хлопок. Не гул — именно хлопок, тяжёлый, низкий. — Это не учения... — выдохнул кто-то у костра. И в ту же секунду вдали взлетела в небо оранжевая вспышка. Потом другая. Потом ещё. Небо, словно взбесившееся, засветилось рваными пятнами пожаров. — К югу, — коротко бросил Мизантропов. — Бомбят станцию или мост. Может, сюда не дойдут. Но лица у всех были напряжённые. Даже у самых бывалых. — Раненые будут, — глухо сказал Роман. — Надо быть готовыми. Он кивнул Дмитрию — и они вместе кинулись к палатке, где были приготовлены носилки, бинты, вёдра с водой. Вблизи ветер принёс запахи — жжёный металл, гарь, что-то острое, тревожное. Клены качались над лагерем, роняя листья, как слёзы. Роман знал: это только начало. Ночь, которая должна была быть их первой спокойной ночью под этими клёнами, превращалась в ночь испытаний. Она шла тяжело, ломая время на рваные клочки. Казалось, что стрелки часов застыли, затаив дыхание вместе с ними. Лагерь дышал тревогой. Гул в небе то затихал, то снова вспыхивал глухими раскатами. Иногда далеко за лесом коротко вскидывались языки огня — но сюда, к их клёнам, пока ничего не долетало. "Ждёт тебя дорога..." — строчка крутилась в голове Романа, как заезженная пластинка. И всё-таки работа пришла. К утру принесли первого: парень, лет девятнадцати, с окровавленной повязкой на боку. Говорили, под обстрел попал, когда нёс донесение. За ним — ещё двое. Один в горячке. Второй — с простреленной рукой. — Дима! Быстро, воду! Роман резко обернулся, когда Дмитрий замешкался у бака. — Есть! — споткнувшись о верёвку палатки, Дима побежал, гремя флягой. Руки у него дрожали, когда он подносил воду. Роман перехватил взгляд — растерянный, вздёрнутый, как у мальчишки, которого выдернули из сна прямо в самое пекло. — Спокойно. Дыши ровно, — коротко бросил Роман, не глядя, продолжая обрабатывать рану. Кровь, кровь, везде кровь... Холодная липкая реальность вонзалась в кожу. Палатка на мгновение качнулась от порыва ветра. Где-то скрипнула доска под ногами — и от этого скрипа Дима вздрогнул, едва не выронив флягу. — Господи... — прошептал он. — Никаких господ. Только мы. Только здесь и сейчас, — глухо ответил Роман, заматывая бинт. Дмитрий вдруг судорожно выдохнул и сел прямо на землю рядом с носилками. — Прости... Просто... я думал, я готов. Он замолчал, уткнувшись лбом в колени. Роман, перевязав рану, отбросил в сторону окровавленные салфетки и сел рядом. Ночь была такая длинная, что казалось: она никогда не кончится. Где-то опять завывал ветер. Где-то хлопала брезентовая палатка. — Никто не готов, — тихо сказал Роман, снимая очки и протирая их краем рукава. — Даже те, кто это скрывает. Он посмотрел на Дмитрия. Свет костра за тонкой тканью палатки плясал на его лице — усталом, зажмуренном, по детски беспомощном. — Это нормально — бояться. Ненормально — позволить страху остановить тебя. Дмитрий поднял голову. В его глазах — багровый отсвет огня и что-то ещё: боль, злость, жажда всё-таки устоять. — Я не остановлюсь, — хрипло сказал он. — Просто... дай мне чуть-чуть времени. Роман коротко кивнул. Они сидели рядом на холодной земле, слушая, как где-то за тонкими стенками палатки вздыхала ночь, замирала, снова тяжело начинала движение. "Клён зелёный, да клён кудрявый..." — кто-то тихо, почти шёпотом, затянул у костра. Голос был сдавленный, усталый, но упрямо цеплялся за знакомые слова — за жизнь, что ещё теплилась в груди. Роман прикрыл глаза на секунду. Всё будет. Они переживут эту ночь. И следующую. И ещё одну. Главное — остаться людьми под этим тяжёлым небом. Рассвет наступил не сразу — скорее, его пришлось вымолить. Небо над клёнами тускло серело, будто кто-то медленно подливал в чернильную воду молока. Роман сидел на корточках у угасающего костра, вытирая руки от прилипших бинтов. Всё тело гудело, но внутри было странное облегчение: ночь закончилась, они справились. Дмитрий, прижав к груди холщовый мешок с бинтами, стоял неподалёку, переминаясь с ноги на ногу. Он выглядел усталым, с заспанными глазами, но губы его уже кривились в дерзкой, живой полуулыбке. — Живые мы, Рома, — сказал он, зевая. — И это удивляет больше всего. Роман коротко хмыкнул: — Пока — живые. Это война. Всё меняется быстрее ветра. Дмитрий прищурился на выцветшее небо: — Тогда давай ловить каждую минуту. Кто знает, сколько их осталось. Он вдруг махнул рукой куда-то в сторону, словно приглашая Романа за собой. — Пошли! Вон там — клён, который я заприметил. Красавец. Пока не выгнали в поход — покажу. Роман хотел отказаться — всё в нём требовало отдыхать хоть пять минут. Но что-то в голосе Дмитрия, в его живом стремлении схватить мгновение, заставило встать. Они прошли мимо сонных палаток. Мимо медпункта, где уже копошились дежурные. Мимо группы новеньких — два мальчишки и девчонка, что держались вместе, будто боялись потеряться. Клён действительно стоял особенный — высокий, раскидистый, и листва его переливалась утренними бликами. Дмитрий приложил руку к коре, будто здоровался с деревом. — Красивый, да? — сказал он, оборачиваясь к Роману. Тот только кивнул. Почему-то в груди защемило. Этот клён казался им обоим не просто деревом — он был тем странным символом, которого так не хватало: символом живого, корнями вросшего в землю, несмотря ни на что. Дмитрий усмехнулся: — Как в песне. И напевно, вполголоса, протянул: "Раскудрявый клён зелёный, лист резной..." Роман опустил голову. Слова цепляли внутри что-то очень глубокое, что-то, о чём думать было страшно. Из лагеря донеслись команды: — Отряд к сбору! Переход через северную рощу! Крики, звяканье фляг, треск сложенных носилок. Дмитрий расправил плечи: — Всё. Прощай, клён. Пошли жить дальше. *** Они шли пешком. Пыль под ногами взвивалась лёгкими облаками. Утро было ясным, но внутри каждого нёсся комок напряжения: в любой момент мог начаться обстрел. Роман нёс за спиной свой заплечный медицинский мешок. Дмитрий тащил коробку с перевязочными материалами. Рядом плелись бойцы — лица серые, усталые. Но разговаривали. И Роман вдруг понял, как важно было говорить. Даже о пустяках. — Ты говорил, архитектором был? — спросил он вдруг, переходя на тихий шаг рядом с Дмитрием. — Был, — кивнул тот. — Черчу лучше, чем бегаю. — Почему не остался в тылу? Дмитрий усмехнулся — горько. — Потому что умею не только чертить. Умею строить. И иногда — разрушать. Война ведь тоже своего рода архитектура... только страшная. Они прошли мимо старого клёна с рассечённым стволом. Дмитрий машинально коснулся его рукой, как того, утреннего. — А ты? Почему здесь? — спросил он. Роман пожал плечами: — Потому что, если не я, кто тогда? Врач всегда должен быть там, где боль. Дмитрий молчал несколько шагов, потом тихо добавил: — Тогда постарайся, чтобы моя боль когда-нибудь стала чьей-то радостью. Чтобы я выжил, Рома. Эта просьба прозвучала просто. Но внутри Романа что-то дрогнуло, словно упала лишняя капля в переполненную чашу. Он остановился, посмотрел на Дмитрия серьёзно: — Выживешь. — Обещаешь? — Обещаю. И они снова двинулись вперёд, туда, где сквозь тонкие рощи уже проглядывали окопы, грязь, и тёплый, липкий ветер новой беды. "Здесь, у клёна, мы расстанемся с тобой..." Слова песни вдруг вспыхнули в голове. Но нет. Они не расстанутся. Не сейчас. Лагерь раскинулся на опушке — спешно сооружённый, наспех зарытый в землю, как улей в разгар лета. Палатки сновали одна за другой. Повсюду — люди. Новые лица: кто-то с потемневшими от копоти щеками, кто-то с пустыми глазами, кто-то — улыбающийся, как будто нарочно вопреки всему. Роман и Дмитрий пробирались между палатками, неся свой нехитрый груз. — Смотри, сколько нас, — шепнул Дмитрий. — Будто город среди леса. — И все хотят выжить, — глухо сказал Роман. И снова — клёны. Эти деревья были повсюду, как молчаливые свидетели — зелёные, сильные, всё ещё живые. Они устроились на краю лагеря, вместе с другими медикам. Рядом расположились бойцы из другого отряда — среди них Роман заметил девушку с коротко острижеными волосами и хриплым голосом, мужчину в форме старшего лейтенанта, что явно недолюбливал всех сразу, и мальчишку с ржавыми волосами, который громко смеялся на пустяках. — Всякая смесь, — заметил Дмитрий. — Как мозаика: пока держится — красиво, как треснет — в осколки. Роман только кивнул. Он чувствовал в воздухе что-то неправильное. Как перед бурей. Ночь снова накрыла лагерь — тяжёлая, влажная, звенящая тишиной. Они сидели у маленького костра, перебирая бинты и инструменты. Дмитрий чертил что-то в пыли палочкой — мост, наверное, или здание. Вдруг раздался шорох. Сначала лёгкий, почти неуловимый. Потом громче — словно кто-то проломил ветки. Роман поднял голову. Дмитрий замер, вцепившись в палочку. — Что это? Ответить не успел никто. Мир взорвался. Ослепительная вспышка окатила лагерь. Гулкий грохот ударил в уши. Где-то рядом рухнула палатка, завыла женщина. Кто-то закричал — хрипло, страшно. Роман рухнул на землю, прикрывая голову руками. Глаза не видели ничего кроме пульсирующего света. — Дима! — закричал он сквозь грохот. Ответа не было. Он нащупал что-то тёплое — руку. Дмитрий. Живой. Но неподвижный. Вокруг метались люди, как обуглённые листья в урагане. Вторая вспышка осветила клёны — раскудрявые, зелёные — на миг они стали алыми, будто горели. Роман дотащил Дмитрия за корни дерева, задыхаясь от дыма. — Очнись, Дима! Очнись! — голос его сорвался на хрип. Кровь. На виске Дмитрия расползалось тёмное пятно. Роман вцепился в него, тряс, звал, забыв о всём. Забыл о себе — о разорванной штанине, о крови, стекающей с его плеча. "Ждёт тебя дорога... к партизанам в лес густой..." — где-то в глубине памяти плакала песня. Дорога дождалась. Но для чего? Только бы не сейчас. Только бы не сейчас. Руки Романа дрожали. Он знал, что нельзя — что нужно работать чётко, как в учебниках: остановить кровь, зафиксировать голову, проверить дыхание. Но всё мешалось — дым, крики, чужая кровь на лице, и светлые волосы Дмитрия, в которых запекалась алая тень. — Чёрт, Дима, держись... – хрипло прошептал он, накладывая повязку. – Просто... дай мне чуть-чуть времени. В глазах Дмитрия дрожали отсветы костров. Он смотрел на Романа так, будто пытался что-то сказать, но губы почти не шевелились. Роман вцепился в его руку, чувствуя, как быстро уходит тепло. — Выживешь. — выдохнул он, будто заклинание. — Обещаешь?.. — сорвался еле слышный вопрос. — Обещаю. Всё вокруг будто растворилось — остались только они двое, на клёновой земле, под небом, где дрожали последние звёзды. *** Когда их нашли и вытащили к санитарной повозке, Роман больше не помнил, как держал Дмитрия на руках. Помнил только, как хрипел, молил, повторяя: "Только не сейчас. Только не ты." Повозка тряслась на ухабах. Дмитрий то приходил в себя, то снова уходил. Однажды он открыл глаза, встретился взглядом с Романом и прошептал: — Господи... Роман быстро наклонился к нему, шепча в ответ: — Никаких Господов. Только мы. Только здесь и сейчас. И Дима едва заметно улыбнулся. *** В госпитале было тихо. Слишком тихо. Роман сидел рядом, держа Дмитрия за холодеющую руку. Стены были бледными, лампы — слишком яркими. Медсёстры ходили на цыпочках, шептались у дверей. — Чего же это ты, Рома?.. — спросил вдруг Дмитрий, голос его был почти неслышимым. Роман сжал его пальцы крепче. — Жаль, когда ошибёшься — исправить уже нельзя, — прошептал он, украдкой стирая слёзы рукавом. Дмитрий посмотрел на него как-то особенно спокойно. И, будто услышав всё, что не успел сказать, замер. Словно последний лист с клёна сорвался и упал. Кто-то тихо вошёл в палату — фельдшер в запятнанном халате. — Запиши время, — сказал он просто. — И нужно будет отправить похоронку родственникам... Жалко парня, молод был. Роман сидел молча. Он не слышал этих слов. Он только смотрел на лицо Дмитрия, где ещё дрожала его последняя улыбка. "Я влюблённый и смущённый пред тобой..." где-то, будто через тысячи стен, прошептала в памяти песня. Клёны за окном шевелились под утренним ветром. Раскудрявые. Зелёные. Живые. Это конец. *** Прошло, казалось, много лет. Война осталась в прошлом, как далёкий, чужой, страшный, затянутый туманом берег. Но некоторые вещи не отпускают никогда. Роман редко возвращался в Ленинград. В памяти город оставался тем — до разорванных фасадов, до уцелевших стен, до клёнов вдоль тихих улиц. Сейчас всё было другим: новые дома, мосты, скверы. Жизнь победила. И он изменился тоже. Седина окрасила его и без того светлые волосы в серебро. Очки сменились на более толстые, взгляд стал тяжёлым, но чистым. Плечи чуть согнулись, но в движениях по-прежнему чувствовалась выверенная сила. Он больше не работал врачом. После войны он ушёл в архитектуру — проектировал небольшие, скромные здания. Никаких громких конкурсов, никаких памятников. Только дома — простые, тёплые, надёжные. Такие, какие, может быть, мечтал строить когда-то Дмитрий. Он часто садился в старом парке на лавочку под клёном. Таким клёном, как тогда, в тот день — резным, раскудрявым. Рядом — небольшая могилка с аккуратным серым камнем. На нём — только имя и дата. «Дмитрий Канторович. 1915–1941» Никаких громких слов. Только одна резная веточка клёна, выбитая под именем. Роман не приносил цветов. Только иногда клал рядом набросок — карандашный эскиз мостика или домика, который бы понравился Диме. И сидел. Слушал ветер в листве. Смотрел на солнце, пробивающееся сквозь зелёные руки деревьев. Лёгкая боль всегда жила в груди — как старая, залеченная рана, которая всё равно ноет на погоду. Но с этой болью можно было жить. Она напоминала о том, что когда-то здесь был смех, был огонь, были слова: "Только мы. Только здесь и сейчас." И иногда, на рассвете, когда воздух наполнялся запахом сырой земли и свежих листьев, Роман тихо шептал: — Здравствуй, парень... мой хороший. Мой родной. И клён над ним шумел в ответ, будто понимал.