***

На столе среди вороха бумаг, пустых кофейных стаканов и помятой, почти пустой пачки сигарет, лежит отчет о последнем ограблении — похищении бриллиантов и прочих драгоценностей на частной выставке. Дерзкая операция, спланированная с филигранной точностью. Эта чертова группировка молодых воров, возомнивших себя воротилами криминального мира, уже порядком надоедает лейтенанту — он бы каждого лично посадил за решетку, предоставь ему такую возможность. Да вот только не поймать. За последние два года они провернули ряд нашумевших ограблений, но всегда оставались в тени. До сегодняшнего дня. *** Старая, местами прошитая трещинами лакированная табличка с именем лейтенанта висит на двери, как предупреждающий желтый знак в виде треугольника. В целом, между «не влезай, убьет» и «Аменом Миллером» никто особой разницы не видит — что того, что другого умные обходят стороной. К счастью, глупых в отряды полиции обычно не набирают. Все, в частности новенькие, стараются мотать на ус (у кого растительность позволяет) с первого раза. В общем-то, лейтенанта здесь все уважают и боятся: не зря он без пяти минут капитан. Только излюбленное «но» вырастает на пути к повышению звания, мешает пройти, словно ебаное преграждение. В папке с нераскрытыми преступлениями уже как парочка десятков бумажек А4, и все об одном. Кража-кража-кража. Каждый день перечитывать знакомые вдоль и поперек документы, пытаясь выловить новую информацию из все тех же букв, ну, как минимум, достаточно кропотливая работенка для лейтенанта. Как максимум — забирает остатки того, чего и так практически не было. Стальной комок нервов. Конечно, Амену это в хуй не упирается. Попеременно мигающая лампа высвечивает его осунувшееся, бледное лицо, подчеркивает болезненную прозрачность кожи, сквозь которую проступают тонкие синие вены. Чуть темнее оттенка его глаз. Хотя даже они сейчас приобрели неопределенно странный, мутноватый, с алыми лопнувшими капиллярами, отблеск. Разум лейтенанта Миллера сегодня функционирует в каком-то особом, причудливом режиме. Казалось, будто в механизме головы что-то откручивается и падает: ржавые винтики противно скрипят, а мозг неприятно плещется в черепной коробке — вот-вот вытечет. Думать становится совсем неприятно. Больно. Ему сложно удержать внимание на чем-то конкретном — оно постоянно перескакивает с одного на другое. Фотографии подозреваемых, распечатки с камер наблюдения, протоколы допросов — все это сливается в одно хаотично размытое пятно на столе. Как от кофе. Только в отличие от него, это ничем не вытрешь, не выведешь: ни порошок, ни мыло не избавят от обязанностей. Дело и сегодня не сдвинулось с мертвой точки. От безысходности, подчиняясь старой привычке, чувствует возникшее желание, зудящее под кожей — втирать костяшки в каменную стену до появления на той запекшейся крови. Пользы, конечно, ноль. Всего лишь ненадолго притупляет кричащее в ушах бессилие. Кто-то мог бы назвать это «выпускать пар» или «проветривать голову», но у Амена складывается свое, личное определение — «ахуенный способ сэкономить на услугах психолога». Хотя, в целом, не меняется ничего, кроме обоев. Лейтенант устало потирает глаза, чувствуя, как песок скрипит под веками. С глубоким выдохом, рухнув в темное кресло, он вызывает тихий скрип старой кожи. Несколько плавных кругов на колесиках помогают ему перевести дыхание и ненадолго унять растекающееся по венам раздражение. Амен пробегает взглядом по схеме, которую сам же и набросал на большом листе ватмана. Стрелки связывают имена, компании, банковские счета, намекая на сложные финансовые махинации и контрабандные поставки ювелирки. В центре паутины — лишь знак вопроса, который года два уже не дает ему покоя. Боль заполняет голову до краев, словно кипящая на плите кастрюля с водой. Поток бурлящих на дне размышлений прерывает стук в дверь — внезапный и резкий, совсем бесцеремонный. — Войдите, — шейный позвонок словно прирос к понурым плечам, не проявляя ни малейшего желания выпрямиться. В темный кабинет проскальзывает щуплый, но уже успевший проявить себя в нескольких операциях сержант. Румянец заливает пунцовым оттенком щеки юноши, стоящим перед лейтенантом — будто он только вернулся с пробежки. Он ждет, переминается с ноги на ногу, словно на раскаленных углях, обдумывая каждое слово предстоящего обращения. — Лейтенант, у нас появилась подозреваемая по делу о группировке, — он откашливается, стараясь увлажнить застрявшее в горле перекати-поле. Амен молчит. Молчание ползет по стенам, заполняя тишиной пространство комнаты. Вздох. — Подозреваемая? Таких «подозреваемых» у нас каждый месяц с десяток, — он снова отворачивается от сержанта, принимаясь за старое, доброе «просверливание взглядом документов». — Скорее всего опять какая-нибудь мелкая сошка. Точно ничего не знает. По пальцам рук и ног не пересчитать сколько людей прошли через допросную — бесконечная череда лиц, потраченная впустую. Время и усилие лейтенанта — насмарку. Разговоры, что неудивительно, абсолютно ни о чем — тоже пустые, не набитые смыслом. А потому Амен, уже давно привыкший к бесплодным беседам с подозреваемыми, даже не удостаивает их внимания. — Не думаю, лейтенант Миллер. Мы задержали ее полчаса назад. Пыталась получить поддельные документы на выезде из города. Вам стоит взглянуть. Очередной вздох. — Какие-то улики есть? Что-то, что связывало бы ее с этими преступлениями? — Серьги. Из украденной коллекции. Прямо в сумке были, представляете, — сержант едва сдерживает смешок за забором зубов. — Глупо даже как-то. И правда глупо. Настолько, что, несомненно, вызывает интерес. — Готовьте допросную. И никакого самовольства, сержант. Я лично ей займусь. Сержант вытягивается по стойке смирно, как курок пистолета, взведенный и готовый к спуску. Разворачивается и со словами «сейчас подготовлю вам допросную номер три» ретируется из кабинета. Лейтенант Миллер вздыхает: глубоко затягивает ноздрями прокуренный в кабинете воздух. Кстати, он уже давненько не курил — минут двадцать как, а потому берет последнюю помятую сигарету с легким разочарованием. Зажимает ее меж зубов, параллельно натягивая на белоснежность волос контрастную черную фуражку. Дряхлую, задрипанную совсем зажигалку подносит ко рту, практически обжигается теплом огня. Подпаляет фильтр. Происходит замена: Амен резко вздыхает полной грудью уже не кислород, а обжигающе горький сигаретный дым. Организм давно не ахуевает — привык. Лейтенант выдвигается из руин кабинета. Идет по коридору, неосознанно привлекая внимание: толпа людей тут же расползается, уступая ему дорогу. Амен выстраивает юных новобранцев вдоль стены, как в спичечном коробке: они практически наступают друг другу на ноги. При виде лейтенанта все будто мгновенно теряют литры крови, превращаясь в подобие человека — высушенные мумии с открытыми от страха вперемешку с уважением глазами. Выстроенный им механизм. Лейтенант подавляет легкую ухмылку — кажется, он доволен порядком. Непорядок случается редко, и то с лицами, которые надолго здесь не задерживаются. Кафельный пол отзеркаливает цоканье ботинок. Громко, хлестко — каждый шаг буквально кричит о приближении к заветной цели. Тот самый закрученный знак вопроса, некогда выведенный на ватмане, сейчас, наверняка, сидит в наручниках в темной комнате допросной. Руки чешутся, намокают. По пальцам проносится импульс — он закручивает и сжимает фаланги в постепенно потеющие кулаки, представляя, как так же сжимает шею, передавливает вены сидящей в комнате преступнице. Удобное стечение обстоятельств: камеры совсем недавно вышли из строя, однако безупречная репутация лейтенанта гарантировала отсутствие вопросов. Все обстоит, как нельзя лучше. Сигарета во рту намокает, разбухает от слюны, прибавляя в весе и размере. Он тут же выбрасывает ее в рядом стоящую мусорку, забитую до самого дна разным сортом отбросов — Амен дополняет эту картину окурком сверху, как вишенку на торте. Сомнительное, конечно, получается изделие. Мысленно, совсем не намеренно сравнивает воров с внутренностями бочковой железяки. Ненужный мусор в системе общественной жизни, такие же бесполезные и вызывают тошноту. Яркий контраст белых букв на черном фоне выделял надпись «Допросная №3» на двери. Со скрипом тянет железяку на себя, шагает внутрь, еле вмещаясь в дверной проем — приходится наклониться. Если бы Амен получил серьезное ранение в ноги и не мог ходить, понадобились бы грузчики, чтобы втиснуть этот ебучий шкаф в такие удивительно маленькие помещения. Стерильная геометрия комнаты сразу давит лейтенанту на сознание — у свидетелей так вообще извилины должны выкручиваться от напряжения против часовой. Часы тут кстати тоже есть — правда, нерабочие. Вечно спешат, обгоняя реальность так, что люди в допросной и правда сходят с ума, теряя счет времени. Белые стены, выкрашенные матовой краской, кажутся безликими, отражают тусклый свет единственной лампы, свисавшей с потолка. Холодный металлический стол, привинченный к полу, и два жестких стула — привычное свидание для Амена Миллера. Если так судить, он — романтик до мозга костей. Только вот вместо дорогущей коробки конфет для дам он приносит наполовину пустой стакан воды, вместо объятий дарит стягивающую кисти прохладу наручников. Мило. Лаконично. В его стиле. В этой комнате даже воздух кажется разреженным, словно выкаченным. До этого момента Лейтенант старается держать «подозреваемую» в полном расфокусе, оставляя глазу лишь размыленный контур — сливающуюся с интерьером деталь. Стул поддается назад с затяжным протестующим воем: лишь когда Амен садится на него, все звуки выкручиваются до минимума. Съедаются. Остается только громкое биение сердца, непонятно кому принадлежащее. Только теперь он позволяет себе изучить собеседника на противоположном берегу стола: девушка, на вид двадцать с хвостиком. Кожа цвета мягкого кофе. Латте с закрученными в спираль сливками. Такое он еще не пробовал: всегда пьет только крепко заваренный из дешевой кофемашины на углу коридора. По губам девицы размазана не только вишневая помада, но и беспричинная, глупая ухмылка. Над маслянистыми веками — пунктирные отпечатки туши. Каштановые волосы у нее тоже спиральные. Они небрежно спадают с совсем миниатюрных плеч, и Амен мысленно отмечает, что при желании мог бы сломать их напополам. Некоторые завитки торчат местами несимметрично, вызывая у Лейтенанта странное желание поправить так, чтобы было идеально. Амен прежде всего любит порядок. А девушка перед ним — полный его антипод. Вывод напрашивается сам собой. Черная облегающая фигуру водолазка, кожаные перчатки — да она будто только что с ограбления вернулась, а в отдел полиции забежала так, поздороваться. Красивая, опасно красивая. Однако Лейтенант уже давно вышел из того возраста, когда мимолетная красота могла вскружить ему голову. В первую очередь она — подозреваемая. Он стягивает с себя фуражку, кладет на край стола. Локти также размещает по краям, хотя это и удается с большим трудом — стол слишком тощий, не набравший в себя массу в отличие от его бугристых рук. Слабачок. — Имя. «Команда», прорезавшая тишину, отскакивает от стен небольшим эхом. Бумеранг повторяющихся приказов залетает к ней в уши с разных сторон. Амен не церемонится — задает основные для документации вопросы. Смотрит на нее выжидающе, как хищник перед броском. — А какое тебе больше понравится? — тон ее тут же приобретает издевательский характер, слова девушка растягивает вслед за улыбкой: она натягивается на ее щеки еще больше, еще дальше, напоминая оскал. Задумчивость, театральная и до подкожного раздражения наигранная, мнет ее лицо, создавая складки. — Могу быть Тессой, могу Грейс. Или лучше Александрой? Выбирай. Она довольно сверкает глазками — две фары, которые ему тут же нестерпимо хочется разбить. Полицейская страховка все покроет, отмажет. Лейтенант как-никак, хоть раз можно применить полномочия этого звания в действии. Но Амен сидит, практически не дыша, чтобы не впитать ее насмешку. Озвереть. Амен делает предположение, что она еще не до конца осознает, где и с кем находится. Можно сделать поблажку. — Какое имя мне больше нравится? — он слегка поддается вперед, не сводя с нее глаз. — То, которое будет стоять в протоколе признания вашей вины. Сохраните свои театральные выходки для кого-нибудь другого. Не тратьте ни мое, ни ваше время зря — у вас и так его будет предостаточно в тюремной камере. Имя. Девушка хлопает ресничками, удивленно натягивает валики бровей на лоб. Театральщина перерастает в клоунаду. А Амен за этот цирк платит временем и нервами из своего дырявого кармана с заплатками. — Я думала, вы, парни, уже знаете все. Неужели ваша хваленая разведка так плохо работает? — Хорошо, «мисс подозреваемая». Давайте по существу. Мне нужны имена сообщников и место, куда вы сбываете украденное. Вы сама меня мало интересуете. — Неужели? — ему на мгновение кажется, что слова выплюнуты с горькой обидой. Может, ему только кажется. С чего вдруг? — Я бы и рада помочь, но ничего не знаю, лейтенант…? — Миллер. — Да-да, именно. Лейтенант Миллер. Губы Амена сжимаются в тонкую линию. Ее, бледную и напряженную, практически не видно на полотне лица. Не прорисована, не вписана в общий пейзаж. Воротник рубашки начинает стягивать горло. Он ослабляет тонкие руки галстука, чуть-чуть тянет вниз, делая долгую затяжку кислорода. Пока нельзя давить на девушку, нужно нащупать ее слабое место — вот тогда уже, наступать на него со всего размаху своей тяжелой подошвой. Она продолжает играть на единственную доступную сейчас публику в лице лейтенанта: рассматривает отколупанный от ногтей черный лак на вытянутых фалангах, небрежно тянет на себя заусенец, на секунду вызвавший гримасу боли, словом, ведет себя так, будто у нее времени полный вагон. В открытую смеется над ним. Амен на секунду ловит себя на мысли, что и впрямь засматривается на такие глупые детали. Нужно собраться. Он надолго прикрывает веки: зрению доступна успокаивающая темнота, а слуху — мерное «тик-так» нерабочих часов. Отвлекает и вроде успокаивает — по крайней мере вздыбленные венки на шее и руках не пульсируют со скоростью ста восьмидесяти километров в секунду. Смена тактики. — Интересно, а ваши сообщники уже знают, что вы здесь? Или они сейчас спокойно делят добычу, пока вы за всех отдуваетесь? Где же они, мисс? — Амен отзеркаливает ее позу, позволяя спине расслабиться и ощутить опору в виде спинки стула. — Наверняка, отсиживаются где-то, тогда как вам досталась самая грязная работа. Я прав? — Ни на грамм. — Расскажите свою версию. Девушка молчит. Молчит громко. Она не глупа: понимает, что он пытается разнюхать всю возможную информацию. Амен на грани. Вот же ж заноза — практически тот самый уже выдернутый на ее пальце заусенец. — В ваших же интересах получить срок меньше положенного. Не за всех четверых. Еще одна попытка. Неудачно и, судя по всему, мимо — странно, ведь лейтенант обычно не промахивается. Нервов в обойме остается очень мало. Молчание закипает в ушах, звенит в барабанных перепонках. — Мы можем продолжать так долго, как вы пожелаете. Но, быть может, вам стоит подумать о том, что вы теряете. Например, что вы хотите получить? — Свободу. Ответ обезоруживает, сбивает, словно подпиливает ножки стула, на котором сидит лейтенант. Наглая, глупая и наивная — как и сама девушка — просьба множится в голове эхом. — А что-то более реальное? — Послушайте, лейтенант Миллер. Я же хочу сотрудничать, правда. Но меня не очень устраивают условия, в которых нет гарантий. — Мы не на рынке. — Понимаю. Внезапно Амен перестает дышать. Под столом разворачивается целое представление. Ноги девушки, в отличие от рук, могут свободно болтаться где угодно — юркие и быстрые, они находят пристанище между ног лейтенанта. Эдакий бумеранг зацикленных движений: они легонько ведут вдоль от ширинки до пуговицы и обратно. У Амена на секунду кровь перестает отливать к голове: все вены разом разворачивают и направляют свой поток к низу живота. Язык немеет. Все слова отмирают на его кончике. Сама девушка слегка наклоняет голову вбок: изучающе, будто пытается убедиться, что нога достигла своей цели. Что у лейтенанта не омертвела половина тела, что она все еще чувствует, что хочет. Несмотря на жесткую подошву кед, движение ее ног потирают ткань чересчур ласково, нежно. Словно перед ней не двухметровый, закаленный годами тренировок и непосильного труда человек, а легко бьющийся фарфор. — Может, вам нужно что-то помимо информации? Два по цене одного, я сегодня добрая. Его уши отливают алым. В холодной, бледной комнате они слишком привлекают внимание — горят пожаром. Выгоревшие брови ползут к центру, выражая высшую степень непонимания. За годы работы в полиции Амен настолько привык к общению с разного рода преступниками, что перестал воспринимать их как нечто из ряда вон выходящее — ни удивления, ни сочувствия. Красота. Эмоциональная притупленность стала его профессиональной необходимостью. Однако сейчас, как бы он ни старался, медленно поступающий розоватый отлив на щеках за маской хладнокровности, увы, никак не спрячешь. Конечно, она — далеко не первая, кто подобным образом пытается выменять себе свободу, однако первая, кто все-таки смог зайти так далеко. Непозволительно далеко. Амена сильно настораживает видеть вместо привычного страха нездоровый блеск в глазах допрашиваемой — отблески какого-то жуткого азарта на границе радужки. И он, всего лишь на секунду, поддавшись искушению, представляет, каким образом он мог бы сокрушить ее гордость и заставить подчиниться. Сломить. Мысли, случайно залетевшие в голову, словно через приоткрытую форточку — а голова сейчас и правда кажется оголенной, вскрытой. Словом, дырявой — он тут же выметает. Да что с ним не так? — Уберите. Немедленно. И, несмотря на приказ, он сам не предпринимает ни одной попытки скинуть с себя ноги — сидит и смотрит, словно от третьего лица. — Убрать? А вы тоже честны в своих показаниях, Лейтенант? — девушка надавливает сильнее на вздыбленную ширинку. — Или думаете одно, а говорите другое? Лейтенант Миллер теперь больше напоминает кофейный автомат, тот самый на углу коридора — также шипит и едва заметно брызжет слюнями от давящей на член подошвы, будто наполняется в стакан злостью вперемешку со сливочным вкусом возбуждения. Все-таки, давненько он такой — нетроганный, на нервах весь. Совершенно не отдает отчет своим действиям и ощущениям. Неправильным. Извращенным. Непорядочным. С такой-то работой попробуй расслабиться — все мозги давно набекрень. Ее наглость достигает апогея, кажется ему вершиной безумия: свобода в обмен на секс — столь сомнительный бартер, что разум отказывается его принимать. Тело вот только предательски колеблется, протестующе и горячо пульсируя внизу живота. И, словно невзначай, как довесок к основной сделке, — та самая информация, за которую он отдал два года своей жизни, два года мучений, выцарапанных зубами. Раскрытое дело? Всего лишь ступенька к заветному капитанскому званию. Пустяки. Два года жизни — сущие пустяки. Может, она действительно должна компенсировать это небольшим «бонусом». Она еще и такая блядски красивая попалась. Все в ней до нелепости привлекает: от разреза глаз до небольшой выемки над губой. Амену бы в отпуск, желательно на другой конец света, в монастырь какой-нибудь, чтобы душу успокоить. Сейчас девушка иронично смотрит на него, как следователь, ищущий улики в закоулках лобных долей: кажется, что от ее проницательности не ускользнет ни одна деталь, ни одна случайно попавшая мысль. Не хотелось бы. Ее глаза сужаются, когда она ловит его взгляд на своем лице, затянувшийся до неприличия. Снова ухмыляется, да так паршиво, что лейтенанту тут же хочется вгрызться в кончики рта, насильно их отодрав от кожи. Ухмыляется так, будто все знает, будто все давным-давно предрешено. Амен встает так резко, что ударяется косточкой бедра об край стола. Огибает разделяемый их объект, достигает «мисс подозреваемую» в два шага. В ее глазах расцветает удивление, нарочито преувеличенное, словно она — сама невинность, оказавшаяся невольной участницей этой чертовщины. Лисичка в овечьей шкуре. Берет ее за пристегнутые наручниками кисти, обхватывает запястья лишь одной рукой и рывком поднимает со стула. Девушка, резко взвинченная с места, теряет равновесие. Спиной припадает к жесткому, металлическому, бесчувственному, как и все, что находится в пределах допросной, столу. Амен краснеет, из ушей валит пар — он закипает. Он фиксирует ее, закрепляет позу на столе, навалившись сверху. Миллер даже чувствует себя регулировщиком мостовой: раздвигает ноги девушки своим коленом по разные стороны баррикады. Протискивается между ними прямо так, без очереди, чувствуя колоссальное напряжение. — Артистка, блять. Все. Шоу закончилось. Говори, — дыхание Амена плавит ее лицо. От него всего веет жаром раскаленной печи. — Все, что знаешь — говори. Поддавшись порыву, лейтенант, не задумываясь, сокращает дистанцию до доверительного «ты». Формальность отброшена прочь, как снятый с оружия предохранитель. — Полегче, лейтенант… — голос ее глохнет под натиском прижатого вплотную тела, отрезавшего доступ к кислороду. — Какой вы нетерпеливый. Я и сама могу раздеться. Между их лицами — считанные миллиметры. Амен чувствует, как вздымается и опускается ее грудь, как с каждым вздохом они вжимаются друг в друга все плотнее, практически залезают под кожу. Практически единый организм. Блять. Гнев царапает ребра. Эту девушку до скрежета зубов хочется проучить, нет, лучше — приручить. Накинуть на нее поводок с острыми скалами шипов вовнутрь, разодрать голосовые связки в рваные лоскуты, лишь бы не слышать ее насмешку. Не слышать ничего, кроме повинующегося гортанного хрипа. Быстрый взмах белых ресниц, словно веником, сметает с экрана сознания мерзкие сцены. На их место четко и ясно, проступает силуэт девушки — пока еще живой, нетронутой и совершенно неуправляемой. Томно дышащая, распятая на столе, она слишком будоражит его кровь в закаменелых венах. Миллер берет себя в руки. Поддаваться искушению — себя не уважать. А Амен слишком себя уважает. — Невысокого ты обо мне мнения. Я никогда не опущусь до того, чтобы иметь дело с криминальным отребьем, — слова и действия шагают параллельно друг другу. Амен склоняется ближе, к самой ракушке ее уха. Шепчет. — Ну что? Попробуем еще раз? Имя. Девушка впивается в губы острием клыков (неужели занервничала?). Больше всего в эту же секунду ему хочется сменить их: самому вонзится в темно-вишневый контур, оставить следы своего присутствия. Улики того, что целовать ее Амену противно, ненавистно даже. Но глаза тупо бегают по ее лицу, не зная, за что зацепиться, отвлечься. Все слишком красивое, вопреки разумному отторжению. Все хочется укусить, попробовать на вкус. Насытиться до приторной сладости, до появления кариеса на зубах. Так о какой ненависти идет речь? — Эва. Эва. Амен прокручивает имя в голове, сопоставляя его с ее внешностью. Эва-Эва-Эва. — Фамилия. — Ну нет, Лейтенант Миллер. Это уже надо заслужить, — она сжимает и разжимает затекшие в наручниках фаланги пальцев, разгоняет кровь. — Буду давать вам подсказки шаг за шагом, в зависимости от ваших действий. А в конце допроса выйду из этой комнаты свободной, как ни в чем не бывало. У вас на руках раскрытое дело, у меня — целая жизнь. Что думаете? И правда, о чем он сейчас думает? Выходит плохо, не получается — голова перегружена совсем не тем. Жизнь Амена предстает перед ним, как на ладони: годы, отданные службе, работе, борьбе с преступностью и погоне за званиями — жизнь, до этого полностью посвященная долгу и ответственности, сейчас пущена на самотек. Дело даже не в потере контроля из-за женщины. Хуже то, какая женщина его контролирует: все то, что Амен так яростно презирает и ненавидит в них — колонка судимости, вычеркивающая их из списка «полноценных» людей в его глазах. Видимо, сегодняшний случай можно считать исключением. Сама мысль об этом резко вызывает жгучую ненависть к себе. Ирония не знает границ. Амен с отвращением, с оттяжкой сглатывает слюну и морщится, как при прикосновении к тухлятине: во рту тут же собирается горечь кислоты. Губы склеены намертво. Как же тошнотворно — позволять себе слабость. Эва глупо и невинно хлопает ресничками, сама невозмутимость — у самой же, хоть и не совсем заметно на бархатной, кофейной коже, проступает румянец. Ноздри Амена интенсивно раздуваются: он стремительно вбирает воздух в попытке остудить кипящий внутри гнев — нечаянно прихватывает с привычными запахами давно знакомой ему комнаты, ее аромат — и резко замирает. Сердце пропускает удар, словно запнувшись о невидимую преграду. Эва пахнет безумием, пряным ядом. Духи обжигают слизистую его носа, разливаются в нем самом, словно глоток терпкого вина. Он — граненый стакан, доверху наполненный Эвой. Амен устает. Амен сдается. Впечатывает свои губы в ее солоноватый рот: может хоть так он вытянет с языка девушки всю нужную ему информацию наружу. Эву на секунду клинит: все происходит как-то слишком быстро, чтобы даже успеть ахуеть. Реагирует она моментально. Рвано стонет в сухие, но, на удивление, податливые губы Лейтенанта. Все они, и верхняя, и нижняя, идут длинными трещинками — о них явно долго никто не заботился, не ласкал. Эва тут же это замечает, исправляет положение: смягчает их, неаккуратно и размашисто слюнявит всю область вокруг рта — грубо говоря, целует куда придется. Куда он разрешает. В ответ Амен лишь гортанно мычит, удивившись, что вообще так может. Неестественность происходящего режет слух. Звуки слетают с его губ как-то натужно, словно этот голос, раньше властный и уверенный, способный лишь раздавать всем вокруг приказы, вдруг становится робким и незнакомым даже самому себе. Сильные, обтянутые мышцами руки окольцовывают ее талию, подхватывают над столом так легко, словно она ничего и не весит. Они едва замечают смену положения: Амен занимает стул и усаживает девушку к себе на колени. Эва не сопротивляется. Незачем. Наручники все еще стискивают запястья, заставляя руки невольно прижаться к груди, в крохотный оазис безопасности между изгибами тела. Девать больше некуда. — Меррисон, — она давится воздухом: не насыщающим, безвкусным. — Моя фамилия Меррисон. Лейтенант Миллер лишь одобрительно кивает, заносит все услышанное в мысленный протокол. — Сообщники? А сам тем временем срывает джинсы с Эвы, как обертку: рукой придерживает девушку за талию, слегка приподнимая над коленями, нетерпеливо стягивая все ненужное. Мешающее. — Рем, Рэймсс и Дия, — произносит она так легко и просто, будто читает список покупок в магазине. — Фамилий не помню. Мы не были настолько близки, чтобы это имело значение. Амен усмехается: чего и следовало ожидать от фальшивого коллектива воров. Почти все. Работает в тандеме двумя руками. Одной придерживает Эву за облепленную от пота волосами шею, другой поглаживает кожу обжигающее-горячей внутренней стороны ее бедра. Лейтенант направляет пальцы за ткань тонких черных трусов — ему не привыкать разведывать территорию. Эва вся напрягается. Куда, интересно, девается напускная смелость? Он чувствует ее страх, как будто прикасается к обнаженному нерву. Руки девушки, даже зажатые металлом наручников, дрожат в лихорадке, брови беспокойно вздрагивают, подпрыгивают почти до самого лба, а сбивчивое, рваное, как старая ткань, дыхание пропитывает комнату допросной. Грозится вот-вот сбежать за пределы не только лишь оболочки тела, но и всего помещения. Пальцы гуляют круговыми движениями по ее клитору, временами надавливая то сильнее, то едва ощутимо. Реакцию тела ей не скрыть. С каждым движением пальцев ее бедра извиваются все раскованнее, быстрее. Лейтенант, привыкший получать ордена и награды, и в этот раз без них не обошелся. Вместо трофея — зажатый и передавленный в горле стон. Эва полностью под контролем Амена. Удивительно. Ему это нравится. Извращенное наслаждение — чувствовать ее страх. Власть снова в его руках: безоговорочное подчинение от той, кто совсем недавно сам помыкал им, опьяняет. Приводит в чувство и напитывает лучше кислорода. Если бы только можно было жить одним этим чувством, дышать им вместо воздуха, удержать его навсегда в легких, в теле, в каждой поре… Пришить к сердцу вместо витиеватых клапанов и аорты — пусть насыщает. Амену становится мало звуков, мало ее до чертиков. Он раздвигает фалангами стенки и проталкивает внутрь два пальца. Теснота, хоть и сопровождаемая влажностью, сдавливает. Характерный хлюпающий звук отскакивает от стен эхом, множится в три раза и разливается в ушах симфонией. Эва вскрикивает — рука лейтенанта работает на опережение, тут же поймав убежавший стон — и выгибается назад, словно ломается пополам. Амен позволяет ей даже укусить его за ладонь. Вырывается ожидаемое, немножко зацикленное шипящим звуком «с-сука». На удивление, он находит это в прямом смысле до боли привлекательным. Из минусов: рука на месте укусов немеет и тут же багровеет из-за поврежденных под кожей кровеносных сосудов, болью пробирает до кончиков пальцев. Не критично. Он бы проделывал это раз за разом, только бы еще раз насладиться приятным давлением челюстей, текстурой каждого впившегося в кожу зуба и протянувшейся маленькой ниткой от руки до ее рта слюной. Как бы тошно ни было это признавать — такие допросы ему по душе. Странно, мерзко, но вызывает приятный зуд. — И где они? Подельники? — пальцы Амена ускоряют свой темп внутри. — Советую не врать. — Точного местоположения я вам не скажу… — Эва медлит, морщится, словно нехотя возвращаясь в реальность, в которой снова нужно отвечать на вопросы. Ей, наверняка, уже и говорить-то трудно: в силах только раскаленно дышать. — Но если предположить, где они могли залечь на дно… то это, скорее всего наша старая база. Заброшенный склад на Саут-Стрит, номер 23. Советую начать оттуда. — Умница. Лейтенант Миллер вздыхает: выпускает с углекислым газом все скопившееся за два года напряжение, твердое и тяжелое, осевшее в теле, словно груда камней. Даже на последствия становится страшно похуй. Хочется продолжать. Забыться. Отбрасывает все ненужные мысли в сторону и проделывает тоже самое с брюками: они приспускаются до бедер и туго сидят на ляжках. Амен пробегает взглядом по изгибам ее тела, пока рука машинально сжимает член, скользит несколько раз вверх-вниз выверенными движениями. Только сейчас замечает ее затуманенный взгляд — оливковые глаза словно присыпают пеплом, отчего их цвет становится приглушенным, но не лишенным своей красоты. Сама она вся — нарумяненная, разгоряченная. С пылу с жару. Глупая улыбка у девушки давно сошла на «нет». Теперь ее заменяет обкусанный, полуоткрытый и судорожно хватающий воздух рот. Ее пальцы смыкаются на его затылке, а следом обжигающим холодом касается кожи сталь наручников — небольшое напоминание о ее гадком положении. Эва сейчас с легкостью может придушить лейтенанта, а он, увлеченный моментом, и не заметит. Стоит ей только потянуть цепь на себя, перетянуть, исполосовать Миллеру кожу и вдавить кадык. Хотя… он, может, даже и заметив, не станет останавливать. Может, так умереть будет даже проще и в разы приятнее. Амен не теряет времени зря. Упирается к ее входу блестящей головкой, легонько дразнит и себя, и ее, скользя между влажных складок, однако продолжает отчетливо смотреть ей в глаза — сейчас идти на попятную было бы глупо, однако убедиться еще раз хочется. — Последнее предупреждение, Эва. Кивок. Еще бы. И входит слишком резко, безобразно грубо. Глаза Эвы тут же запрокидываются за горизонт — не видно ни черта, кроме белоснежной склеры. Да и сам Амен видит сейчас с трудом. Зрение предательски плывет, как при запущенной стадии астигматизма. Абсурд — он же, как-никак, лейтенант, с ежегодным медосмотром и железным здоровьем. Все по сути должно работать исправно — да вот только эта девушка вносит свои коррективы, каким-то образом перестраивает организм Амена под себя, сбрасывает его до заводских настроек. Лейтенант снова затыкает ей рот импровизированным кляпом-ладонью, на случай, если крик снова невольно сорвется с губ. Начинает двигаться внутри. Сука, как же это приятно. Бедра его рывками, отрываясь от стула, раскачиваются быстрее, проталкиваясь внутрь все дальше — хотя, казалось бы, куда. Шлепает ее по заднице, словно подгоняя — шлепок в тишине комнаты выходит особенно громким, бьет по ушам. Амен кусает щеку с обратной стороны, глушит собственные стоны в пространстве закрытой полости. Вибрацию ее звуков он сам чувствует прекрасно через все тело — они проносятся по его нервным окончаниям через руку, спускаются вниз к паху, к члену. Замкнутый круг. Амен уже и не помнит, когда в последний раз трахался: единственное, что более-менее заменяло ему половую жизнь – работа. Ради нее он также потел, гонял себя до изнеможения, полностью отдавался. Удовлетворение от раскрытого дела так вообще сродни оргазму — мимолетно, но оставляет после себя приятное послевкусие. А девушки… девушки такой эйфории не приносили давно. Рукой, той, что свободна, дирижирует ее бедрами: то грубо сминая их до красноты, то приподнимая вверх-вниз, и так по новой. Стул скрипит. Стены впитывают каждый шум и шорох, каждый мокрый, хлюпающий звук. Наверняка, допросная номер три ахуевает — вряд ли на ее памяти был подобный случай. Войти в историю никогда не поздно. Чертовски приятно, аж дыхание спирает. Пальцами Эва цепляется за его белые, ломкие волосы, поддевает каждый прилипший к затылку и скрепленный потом локон. Цепляется, как за последнюю надежду — что, по сути, не так уж далеко от правды. Лейтенант вбивается в нее до ломоты в мышцах и костях. И ему, на удивление, все еще мало. Эва такая измученная, красивая, затраханная. Наконец-то подчиняется и слушается. Ее самоуверенность давно обломалась, оставив после себя лишь хрупкий каркас. Вот же она — эталон неопытной воровки, отличный образец: так и пышет жаждой наживы и презрением к закону. Буквально лицо рекламной компании: «Больше украдешь — больше удовольствия получишь от лейтенанта». Чистый восторг от противозаконных действий. Амен тут же подавляет в себе смешок. Миллер по темпу обгоняет даже сломанные, вечно спешащие настенные часы. Хотя он, в отличие от них, еще не изживший себя механизм — хлестко толкается в нее под каждое «тик-так». В комнате становится слишком много звуков: короткие, резкие шлепки кожи, похожие на грубые пощечины; протяжный, надрывный скрип стула; невнятное мычание девушки и одышка лейтенанта. Наверное, виноваты сигареты и вошедшее в привычку игнорирование спортзала. Амен находит виновных даже за пределами работы. Бинго. Кажется, ноги на пару секунд сводит небольшой болезненной судорогой, словно в кожу одновременно вонзаются сотни шприцов. Блядство. Нужно сместить фокус боли. Он ловко подменяет ладонь своими губами, проталкивая в ее рот свой мокрый язык. На замену она реагирует довольно остро: чуть ли не вскрикивает, когда лейтенант начинает прикусывать и ее губы, и язык — и в целом, все, что встретится на пути. Амену не мешает даже костяной барьер в виде зубов: он неприятно сталкивается с ними, запинается с характерным клацающим звуком. Болезненный импульс сводит скулы. По-хорошему, ему надо было засадить Эву за решетку, а не ей, однако мимолетная эйфория сейчас взлетает выше выстроенных за жизнь моральных принципов. Девушка разрывает поцелуй, за которым тянется от губы до губы слюнявый мостик. — В тихом омуте, лейтенант... — девушка шепчет с одышками, перебивчиво и скомкано. — У вас, смотрю, это… обычная практика, так допросы проводить? Вы прямо… прирожденный дознаватель.  Снова едкий сарказм отзывается в нем пульсацией внизу живота — как удар под дых. — Заткнись, — шлепок по ягодице, словно выстрел, разнесся по комнате. — Я не виноват, что ты такая… — еще один шлепок. — Проблемная. Допросы у меня обычно… более цивилизованные, все всегда сговорчивы. Но ты, видимо, слов не понимаешь. — Это был комплимент? — Это была констатация факта, Эва. Как хочешь — так и понимай. Она пытается перехватить инициативу — сама задает темп, сама елозит бедрами в попытке насладиться всей длиной лейтенанта. Он таким раскладом крайне недоволен. Огрубевшие руки Амена бесцеремонно вцепляются в ее каштановые локоны, грубо сминая их прядь за прядью, пока они не превращаются в туго намотанный телефонный провод в его ладони. Он мог бы часами рассматривать переливчатый на свету шоколадный оттенок, однако времени этого у него, увы, нет. Одним сильным рывком лейтенант заставляет Эву запрокинуть голову назад. А ведь, не рассчитай он силы, мог бы и скальп содрать с ее красивенькой головы. Он точно знает, что мог бы. Амен чувствует, что скоро кончит. Давление в висках нарастает с каждой секундой, пока не превращается в оглушительный, простреливающий шум. А Эва еще и так сладко глушит стоны об собственные окровавленные губы, что оргазм перепрыгивает аж через две ступеньки, все ближе, уже вот-вот здесь. Лейтенанту слышится отчетливое собственное «блять». Закончить в нее было бы слишком рискованным, даже глупым решением — собственный плод в решетчатых стенах тюремной камеры. Парадокс. Он вскакивает от этой мысли с девушкой на руках, отсоединяется и сажает ее на стол голой задницей. Одна ладонь приклеена к талии Эвы, другая, стимулирует основание члена, превышая положенную скорость — почти до штрафа. Все его тело ноет в унисон: каждое движение лишь усиливает томную крепатуру, отдаваясь гулким эхом в каждой мышце. Мир плывет, и единственное, что остается ощутимым — бешеная пульсация и рвущаяся в виски кровь, стремящаяся прорвать тонкую перегородку. Несколько толчков — и Амен кончает на выдохе, обрисовывает низ ее живота вязкой белой жидкостью. Край ее водолазки задран почти до груди, отчего сперма захватывает оголенные участки ее темной кожи. Этот контраст сводит с ума. Одышка, тяжелая и болезненная, жжет его легкие. Глаза округлены, а голубая окантовка радужки по какой-то непонятной причине стала почти небесной, засвеченной, словно ослепленной вспышками камер. Может, Амен Рай увидел? Коленные чашечки совсем не держат ноги — они, набитые ватой, трясутся и подкашиваются. Звук собственного сердца заполняет все пространство. Лейтенант Миллер прокашливается, одевается, пока Эва зеркалит его действия. Вернее, неловко пытается. Амен оказывает ей унизительную услугу, помогая втиснуться в собственные джинсы. В наручниках даже такая простая задача для нее становится непосильной. Вместо привычной привлекательности на ее лице появляется мерзкая, издевательская ухмылка, вызывающая лишь брезгливость и желание поскорее покинуть это место. А ведь он запросто может это сделать. Один. Передав эту дерзкую особу в руки правосудия, он завершит свою задачу: необходимые сведения добыты, а значит и дальнейшее общение — просто ни к чему. Замолвит словечко, конечно, за «сотрудничество» и «помощь следствию», чтобы облегчить приговор, однако ее свобода — слишком высокая цена за два года мучений. Бред, который он может приравнять к предательству собственного начальства. Фуражка оказывается на голове Амена в одно мгновение, наброшена она наспех — как знак скорого прощания. Голос Эвы прорезается уже на два тона тише, на уровне раздражающего писка комара. — Лейтенант Миллер..? Мы же, вроде как, договаривались? Скрип двери допросной номер три, видевшей черт-знает-что, но точно не допрос. Он намеренно долго задерживается в проходе, впитывает в себя ее смятение и тревогу, разливающуюся внутри приятным чувством, и, не оборачиваясь, кидает ей: — Разве? Я же, вроде говорил, Эва, — легкая судорога натягивает ухмылку на кончики его рта. — Я никогда не опущусь до того, чтобы иметь дело с криминальным отребьем.