Что такое любовь?

Глава I. О произвольности магического намерения       Что такое любовь?       Мантия мадам Пинс шуршит тише тишины. Свет от парящих свечей дрожит под сводчатым потолком, стекает по корешкам книг, скользит по тисненым буквам, падает на столы сужающейся тенью. На дальнем ряду одна из свечей потухла — Тео взмахнул палочкой, и огонек вновь заплясал на фитильке. Воздух здесь сух, скуп на вдох — он насыщен пылью, запахом чернил и потертой кожи старых переплетов, ароматом времени. За окном идет дождь — тяжелый, упрямый, летний, крупные капли бьют по стеклу, ветер рывками прижимается к стенам замка. Граница между вечером и ночью начинает стираться. Тео можно остаться до полуночи: формально — ради проекта по астрономии, неформально — потому что мадам Пинс ценит тишину больше, чем правила, она ценит серьезность. А в Тео всегда — и то, и другое.       Учебник по астрономии перед ним остается открытым на одной странице уже минут двадцать.       Гермиона не шумела тоже, и ей позволили оставаться дольше — даже дольше, чем старательному Тео, и Пинс оставляла их в библиотеке вдвоем без страха. Гермиона сидит на подоконнике, подобрав ноги, и что-то пишет на свитке, иногда морща носик, когда перо касается кончика. Перед ней лежит книга — «О природе воли и ее магических проявлениях». Тео читал ее до конца, но так и не понял. Но она, наверное, поняла. Из всех в Хогвартсе — быть может, она одна.       Темные глаза наблюдают за тонкими пальчиками, которые двигаются по строчками, за движением рта, когда Гермиона закусывает губу, дважды возвращаясь к абзацу, сверяясь с собой. Его воля — в том, чтобы остаться и смотреть, чтобы открыть тяжелый том, в котором он не прочел ни буквы; чтобы запоминать, как она морщится, как прикусывает перо и отводит взгляд, думая о произвольности магического намерения; чтобы угадывать мысли по наклону плеч.       Может — он хватает мысль, как комету за хвост, — может, она влюблена? И эта книга — отчаянная попытка сломать свою волю. Вычеркнуть чье-то имя из сердца росчерком пера, как лезвием, взмахом палочки при заклинании. Выжечь теплое чувство холодной рациональностью, рассуждением, схемами, оставить прогорклый пепел.       Тео отводит взгляд, но, конечно, тут же его возвращает.       Может, она изучает Империус, потому что тоже чувствует, что вместе с тяжелыми и черными тучами на Хогвартс надвигается беда и горе. Может быть, тоже видела Малфоя и его эксперименты с исчезательным шкафом. Может быть, даже знает, для чего. Может быть, замечает, как преподаватели обмениваются взглядами, потому что знают больше, чем смеют сказать.       Может, она пытается понять — как не поддаться. Или даже… как подчинить. Тео качает головой, ухмыляется мысли. Глупо. Слишком прямолинейно.       Смотри, но не трогай, Тео.       Тео не хотел влюбляться, он просто смотрел; просто не отводил взгляда.       Гермиона перечеркивает пером строчку на пергаменте, оставляя в груди Тео надрез, и рана рвется и кровоточит, монолитная воля крошится, осыпается к девичьим стройным ногам.       Тео опускает взгляд в учебник, но, конечно, тут же поднимает глаза на девушку.       Небесные тела вращаются не сближаясь вечно. Им не суждено столкнуться — гравитация разнесет их в пыль.       Но иногда — достаточно взгляда, кометы, пролетевшей слишком близко; и орбиты рушатся, громадины из газа и породы устремляются друг к другу под притяжением столь сильным, что планетарные ядра сталкиваются, — и взрыв разносит каменные осколки, и нужно зажмуриться, чтобы не видеть вспышку, иначе ослепнешь и пропадешь.       Тео не хотел влюбляться.       Но Тео смотрел.       Тео не отводил взгляда.       Когда Гермиона уходит, зевая, он открывает ее книгу и кладет в середину листочек.       Я не знаю, что сильнее — воля или притяжение. Если воля — то почему я все еще здесь? Если притяжение — почему я все еще молчу? Ты читаешь эту книгу, будто ищешь в ней способ противостоять чему-то или кому-то. Я смотрю, как твоя воля борется с каждой строчкой, и ощущаю, как крошится собственная. Когда ты почувствуешь, что кто-то смотрит, знай — это я.       Не знаю, что это за чувство, но если ты понимаешь, ответь — что это? Глава II. Подчинение как форма сопротивления       Пар поднимается от котлов, добирается до плеч, жаркими ладошками забирается под мантию, забирается неприятным запахом в ноздри. Пахнет чем-то сладким, чуть кислым, с оттенком мокрой тряпки. Слизнорт сегодня в прекрасном настроении: икотное зелье, говорит он, один из лучших способов научиться точности. Одна ошибка — и весь вечер в комичной агонии. Через два стола кто-то уже икает, Слизнорт хихикает, как ребенок. Тео сдвигает брови и вздыхает. Вам бы учиться крововосполняющему, настойке растопырника, противоядиям; вам бы учиться не смотреть, а видеть.       Тео стоит рядом с Панси. Ее локоть привычно касается его руки — точка соприкосновения горит, как след от старого ожога. Они вместе с первого курса, два переплетенных змееныша в гнезде гадюк, два заложника, что научились друг друга не трогать, они знают слабые места друг друга — и берегут их. Он чувствует, когда она закатывает глаза. Она чувствует, когда он врет, поэтому знает, что Тео ее не любит. Она его? Может быть. С Панси их связывает не страсть, не роман, не поцелуи в коридоре, не украденные взгляды; их держит обоюдная, вынужденная лояльность, потому что вместе в этом клубке легче дышать. Потому что иногда ты соглашаешься не потому, что хочешь. А потому, что сказать «нет» значит потерять все. Тео и Панси вместе против их воли — но Панси не задает вопросов, если не ощущает угрозы, Панси держится рядышком как своя. Панси режет корень солодки, черные волосы скрывают лицо. — Малфой к чему-то готовится, — рассказывает тихо. — Он щелкает пальцами, когда нервничает. Я не могу подготовиться к занятиям из-за этого! Еще он не может держать язык за зубами. — Это тебя тревожит? — Тео смотрит на Гермиону. Он даже не может говорить, поддержать беседу; он выбирает молчание, потому что слова опасны, ведь в них —она. — Меня это раздражает. — Пауза. Паркинсон перемешивает зелье по часовой стрелке. — Я все выясню, — нож стучит по доске, и Тео чувствует ее злость, — на его месте должна быть я. Моим родителям нужно вернуть позиции.       Тео кивает, ему жаль Панси. Не глядя подает волчьи ягоды. Гермиона стоит рядом, в паре с Уизли, и по коротким вздохам понятно — она бесится. Мягко, терпеливо объясняет Рону, как резать корень солодки вдоль волокон, а не поперек, как не раздавить ягоды; как не сжечь настой. По слогам, как мать — ребенку, и Уизли кивает с видом героя, который почти победил монстра по имени Инструкция. Он держит нож, как дубину.       Гермиона наклоняется поправить что-то на столе. Уизли задевает девичье запястье — случайно или нет, но она отступает на полшага.       Тео знает это движение по себе.       Жжет в шее — костер разгорается в самой ямочке над грудью. Он поднимает глаза — и встречает ее взгляд.       Они смотрят друг на друга меньше секунды.       Тео слышит, как с грохотом рушится планетарное ядро его воли.       Отворачивается резко, будто ударили по щеке, и продолжает смотреть украдкой. Потому что смотреть — все, что ему позволено, и он берет взглядов сполна.       После занятий они уходят к Черному озеру. Солнце опускается к линии глади вдалеке, жаркий июнь давит на плечи, воздух густой, пахнет прелой травой, медом с лип и теплым камнем. Все вокруг движется медленно, лениво — только слышится, как волны лижут берег. Панси поправляет мантию, садясь на поваленное дерево, Тео устраивается рядом — и черная макушка оказывается на плече. Он приглаживает ее гладкие локоны и поправляет свои растрепанные кудри. Ствол теплый от солнца, шершавый под ладонями. Озеро черное, как чернила, шевелится тяжело, лениво набегает темной, густой водой. Где-то вдали всплеснула русалка.       Панси разглядывает горизонт, щурится от света. — Я бы искупалась, — говорит она тихо, — но я не умею плавать, — переводит взгляд на него, улыбается нежно. — Ты бы хотел посмотреть на меня раздетой?       Тео моргает. Не сразу понимает, что сказать. Неожиданная паника колет под ребрами. Да, Панси, он бы хотел снять мантию, посмотреть, что спрятано под одеждой — и Гермиона перед глазами. У нее, наверное, бледные узкие лодыжки, острые колени, как косточки у птенца; косточка на запястье покатая и нецелованная. У нее, наверное, острые худые плечи, и глубокие, милые ямочки на ключицах, маленькая ямочка пупка и впалый живот.       Панси смотрит пристально. Она все понимает. Конечно, понимает. — Конечно, не хотел бы, — произносит она спокойно, без злости и обиды. — Тебя это оскорбляет? — спрашивает Тео глухо.       Панси пожимает плечами. Ее волосы липнут к шее, тяжелые от жары. — Между чувствами и долгом я всегда выберу долг, — говорит она. — Меня учили этому с детства. Но любовь? Как она может оскорбить? Любовь…       Тео хмурится.       Что такое любовь?       Она замолкает, ловит камушек в траве, крутит его в пальцах. Тео смотрит на воду, переводит взгляд на камушек в девичьих пальцах, и солнце садится паре на плечи, лучи путаются в волосах. Тео думает с горькой нежностью: Панси, ты слишком правильная. Она вряд ли познает любовь — настоящую, что рушит стены, что ломает волю, как молот ломает лед. Панси — чистая кровь, чистое чрево для наследника Ноттов. Ее будут ценить за молчание, за умение правильно улыбаться и правильно склонить голову в нужный момент, за то, что она выберет долг. Она будет жить, не вспоминая о тех, кого могла бы любить, или убедит себя, что никогда и не хотела. Тео смотрит на камешек в руках Панси, и сердце уже исполняется этой противной благодарности — за молчание, за умение правильно улыбаться и правильно склонить голову в нужный момент.       Но что такое любовь?              Он отворачивается к озеру, смотрит, как темные волны набегают на берег, тяжелые, вязкие, почти масляные. Жара гудит в висках. — Твоя любовь опасна, Тео, — говорит Панси спокойно. — Она запретна.       Тео не отвечает, потому что Панси права.       Почти ночью Тео стоит у портрета Декстера Фортескью и ждет, когда Гермиона пройдет мимо, оставляя аромат чая с лимоном. Он врывается в библиотеку беззвучно, не нарушая покоя Пинс, шаги приглушены ковром, идет к подоконнику, на который садится Гермиона. Тео садится на ее место, сердце стучит в горле, дрожащие пальцы осторожно раскрывают книгу.       Записки нет.       Выдыхает.       Ни между главами, ни под обложкой, он ищет, не подавая виду, ищет уже открыто, шелестит страницами, выдыхает, и сердце стучит, стучит, стучит. Может, выбросила? Может, не читала? Может, решила, что это жалко? Трусливо? Может, поняла от кого? Он прижимает пальцы к лбу, затем давит виски. Пишет еще.       Будь моя воля — я бы не дал тебе стоять рядом с другим. Я бы сказал, что твоя рука не должна быть в его руке. Я бы забрал, спрятал, укрыл. Будь моя воля.. Но у тебя есть своя. Или это не про волю? Это про то, чего от тебя ждут? Про безопасность, удобство и правильность?       Ты там, потому что выбрала? Или потому что нельзя иначе?       Что это, Гермиона? Глава III. Направленное намерение и тайная воля       Тео пишет, слишком много и слишком часто; он не считает записки, оставленные для нее, но знает на ощупь каждую строчку пергаментов, которые кладет между глав. Его почерк вдруг стал узнаваем — тонкий, как проволока, как нитка, которой он пытается заштопать росчерк в груди, нанесенный пером Гермионы. Он вкладывает письма в трактат «О природе воли и ее магических проявлениях», между абзацами, где описываются границы влияния и способы сопротивления. Гермиона не отвечает — ни слова, ни строчки в ответ; но книга теперь остается открытой и ждет его записок; иногда подчеркнуто слово — «воля» или «подчинение», как ответ на заданный вопрос.       Тео ухмыляется уголком губ. Она обошла антивандальные чары, и книга не атакует пишущего. Быть может, она одна в Хогвартсе.       Тео пишет. Тео спрашивает.       «Я смотрю на тебя чаще, чем на страницы. Ты опаснее любой магии, о которой здесь пишут» запрет       «Я слышал твой смех. Он застрял между моими ребрами, и мне больно» отклик       «Твои пальцы перелистывают страницы — и я завидую страницам. Это все, что мне позволено» граница       «Иногда я думаю: возможно, тебе было бы легче, если бы я не писал. Но я слабее, чем моя воля» понимание       «Молчание — мой способ быть с тобой честным» жертвы       «Любовь — это защита. Это оберег. Любовь… Что такое любовь?» сила       «Если однажды ты поймешь, кто это пишет, просто не говори об этом. Я выдержу твое молчание, но не решение» знание       Знание. Темные глаза наблюдают за ней; взгляд цепляется за космы каштановых волос, за спутанные кудри; слух цепляется за раздраженный голос, за повышенную интонацию. Какое-то время Тео думал, что это пройдет. Что достаточно будет взгляда — и все стихнет, но это не проходит, это растет, и Тео нервничает, как на первом курсе, когда идешь к распределяющей шляпе, и не знаешь, куда деть руки, что с ними делать, и кажется, что все смотрят и хуже — все и все видят. Они сталкиваются в коридоре четвертого этажа, под портретом Декстера Фортескью, по пути в библиотеку — Тео идет писать записку, Гермиона возвращается с зажатым в кулачке кусочком пергамента. В этот момент в Тео что-то сжимается до точки, до болезненно маленькой точки, как звезда перед взрывом, — и он не успевает отвернуться, потому что поздно, потому что она уже здесь, и она уже смотрит. запрет       Гермиона проходит мимо, почти минует его — он чувствует аромат волос, что-то теплое, едва уловимое, чуть горькое, как чай с лимоном, — но вдруг резко останавливается, разворачивается. Между ними повисает напряженная тишина, слишком густая и липкая, чтобы дышать, похожая на мед; и слишком острая, чтобы не чувствовать режущий край. отклик — Ну надо же, — издевательски тянет Декстер Фортескью с полотна, прикладывает трубку к уху, но не успевает закончить речь: Гермиона взмахивает палочкой не глядя, и слова Декстера исчезают в тишине — Силенцио слетает с красивых губ так уверенно, будто она хочет заткнуть весь мир, а не один болтливый портрет.       Заткнуть одного из директоров Хогвартса. Наверное, может она одна.       Тео молчит. граница — Боишься открыться? — она говорит, а он смотрит. Каждый выбирает то оружие, которое ему доступно. — Это трусость.       Нет, думает Тео, слепая отвага — глупость. Можно броситься за галеоном в костер и сгореть до костей; можно выждать, когда ослабнет огонь и всего лишь руки обжечь. Нужно смотреть наперед: Тео могут пытать — а значит, вынудят прийти и спасти. Если он сбежит с ней — будут пытать отца. А значит, вынудят прийти и спасти. Любовь — это защищать. жертва — Это ведь ты, — шепчет Гермиона, и Тео видит в карих глазах отчаяние, тревогу и упрямую, болезненную надежду. понимание       Гермиона делает шаг вперед. Слишком близко — ближе, чем положено, ближе, чем можно, ближе, чем надо. Кончики пальцев едва касаются его руки, почти случайно, почти нечаянно, и он вздрагивает, прижимает пятки к земле, чтобы удержать себя на месте, представляет, что он — звезда, закованная в гравитацию, приколоченная к небу гвоздями, маггловскими законами физики. сила       Гермиона поднимает на него глаза — слишком темные, слишком понимающие. Боится ошибиться. — Я знаю, что это ты. знание       Гермиона закусывает губу, и Тео хочется коснуться уголка рта, почувствовать дыхание, проверить на вкус отчаяние и надежду, решимость и страх.       Сердце, залитое кровью, болит, болит так сильно, словно она не слова произнесла, а воткнула нож и проворачивает. Он с Панси, она с Уизли, оба против своей воли — потому что следовать за своей волей значит пойти против семьи и друзей, значит умереть. Потому что они по разные стороны; и обе стороны могут использовать уязвимости друг друга. Тео дышит тяжело, как после долгого бега, хотя не сделал ни шага. — Ты должна уйти, — говорит он хрипло. — Беги из Хогвартса. Предупреди Дамблдора — и беги.       Гермиона не сразу понимает смысл сказанного — и, когда мысль мелькает в глазах, качает головой, осторожно, потому что осознает: каждое слово — это шаг к катастрофе. — Дамблдор знает, — отвечает она спокойно, — он сказал, что Гарри нужен здесь. У них есть... дело.       Слово «дело» звучит так, будто весит тонну; будто привязано якорем к девичьей ноге и не дает сбежать. Тео сжимает кулаки. — Ты не должна мне доверять, — говорит глухо.       Гермиона смотрит прямо в глаза. — А ты не должен меня предупреждать.       Лучше бы ударила ступефаем. Он закрывает глаза на миг, собирает себя по осколкам ладошками, как собирают песок на берегу. — Ты должна уйти.       Тео делает шаг назад и направляется в библиотеку, унося с собой запах каштановых волос. Потому что если шагнет навстречу — мир разрушится, и Гермиона погибнет вместе с ним. «Я знаю, что это ты». Ответ остался во рту, осел горечью на языке, растерся зубами в пыль. Пока он молчит, ничто не истинно.       Мое намерение — не касаться и не подходить, чтобы не навредить. Но тайная воля сильнее: она толкает к тебе, заставляет смотреть, заставляет писать. Я не могу остановиться.       Не отвечай мне. Просто знай: мой вопрос ты и так слышишь, даже если я промолчал.       Что такое любовь? Глава IV. Принуждение: формы насилия       Тео мог бы сказать, что он старается не смотреть, но не может отвести глаз; Тео мог бы сказать, что старается не слушать, но ее голосок царапает слух как проволока, ввинчивается в ухо — не выдернуть без крови; Тео мог бы сказать, что старается избегать, но он идет по следам Гермионы, по ее коридорам, подоконникам, запахам. Он ищет ее — в шуме зала, в огне свечей, в отражении окон, в толпе мантий и галстуков; случайно проходит мимо, касается запястья мизинцем, и потом долго-долго глядит на непослушную руку, целует пальцы, и места прикосновений горят ожогом. Слизнорт просит назвать, чем пахнет амортенция: теплыми чернилами на пергаменте, горячим чаем с лимоном, — он смотрит на Гермиону и затыкается, давит правду языком к небу, называет кожаные ноты из духов Панси; и Гермиона делает то же самое — свежескошенная трава и мята, говорит она, и потом пишет на свитке и кладет на край парты: древесный дым, сырой камень после дождя, мята в чае — не свежая, а с горчинкой.       Записки пропадают, растворяются среди страниц, и Тео пишет снова.       «Иногда я думаю, что защищаю тебя. Мир не вечен: и когда он рухнет, будет лучше, если никто о нас не узнает». мало       «На самом деле я защищаю тебя от себя. Если ты подойдешь ближе — все. Я не смогу остановиться. Потому что в моих снах я уже целую тебя» эхо       Она чувствует то же самое, эхом ощущает его движения, и слово «эхо» гремит в голове, греет где-то внутри груди — а снаружи жаркий июнь с тяжелым дождем; снаружи — лето, конец года; снаружи кто-то разлил зелье любовной лихорадки и забыл протереть пол. Парочки жмутся друг к другу, словно приклеенные, парочки держатся за руки, заглядывают друг другу в вороты, в рты, в губы, глаза, парочки шлют записки, зажимаются по углам, зажимают друг друга в углах. Ладошка — в ладонь, пальцами — в волосы, и Тео тошнит, Тео не знает, где спрятаться, Тео бежит от слюнявой Панси, сбегает в библиотеку, замирает под портретом Декстера Фортескью, когда слышит Рона. — Почему ты постоянно избегаешь меня? — спрашивает Уизли. Его слова пропитаны неуверенностью и раздражением. — Что я такого делаю?       Конечно, рыжий поджидал у библиотеки, потому что она избегает на самом деле; потому что ее надо теперь ловить, надо успеть поймать, как снитч, чтобы удержать победу в руках. Тео поднимает глаза на портрет, прижимает указательный палец к губам, и Декстер кивает, отвечая тем же. — Рон, пожалуйста, отпусти меня, — Гермиона говорит тихо и твердо. — Мы уже это обсуждали.       «Отпусти» пробегает вдоль позвонков, пересчитывает косточки, бежит с плеч к запястьям, спускается к пальцам и остается в капкане сжатого кулака. Он делает тихий шаг ближе и замирает за колонной, откуда видно все.       Рон держит ее руки крепко, и пальцы побелели от напряжения, Гермиона пытается высвободиться, но не может — и все случается против воли. Тео чувствует то, что грядет, слишком ясно, как чувствуют надвигающуюся бурю, когда еще нет ни грозы, ни молнии, но воздух уже дрожит под кожей. — Гермиона, я не понимаю, — Рон чуть повышает голос. — Мы же пара. Почему ты ведешь себя так, будто это наказание? — Потому что иногда это так и есть, — голос дрожит от злости и от бессилия, и Тео уже делает шаг вперед, почти показываясь, когда Рон резко притягивает Гермиону к себе и грубо, резко прижимается губами к девичьему рту. И сердце Тео взрывается с громким хлопком, тело движется само себе; он забывает, что обещал не вмешиваться, что его воля — молчать и стоять в тени, но сейчас он идет против воли. Он — комета, кружащая вдалеке в ледяном равнодушии, но негромкое подавленное «нет» рвет с курса и несет навстречу столкновению. Тео хватает Рона за плечо, отрывая от Гермионы с такой силой, что рыжий едва не падает. — Нотт, какого… — Уизли пытается что-то сказать, но кулак Тео врезается в его лицо, и мир взрывается болью в костяшках. Он бьет; бьет; бьет. Садится сверху на Рона, вдавливая его в каменный пол, вдавливая мерзкий поцелуй обратно в рот; и кулак с хрустом врезается в скулу. Сбивается зеленый галстук, расползается змейкой, рубашка пропитывается кровью. Кожа с костяшек сходит слоями, рвется точно о стекло, а не о зубы; пальцы скользят по влажной коже, и кровь — теплая, липкая — брызжет на мантию, на белый ворот, на щеку. — Тео!       Тео будто проваливается в себя, гаснет изнутри, как накрытый колпаком факел. Ладонь ложится ему на плечо — легкая как сны, — и все рушится, обсыпается монолит воли крошкой. Он поднимается медленно и пошатываясь, смотрит на Гермиону, и в этом взгляде ничего, кроме боли, вины, слепой любви; касается ее лица, будто боится оставить след и испачкать крови; касается губами губ, и она не сопротивляется, не вздрагивает, не говорит ни слова. — Да. Это я, — Тео отвечает на вопрос, заданный много дней назад, и плевать на Рона, который еще корчится на полу; он подхватывает Гермиону на руки, и тонкие руки обвивают шею, каштановая макушка упирается в подбородок, и он несет ее в тишину библиотеки, садит на низкий подоконник, медленно опускается на колени, прижимается своим лбом к ее, пальцы осторожно скользят по волосам, приглаживая непослушные кудри. Пахнет пыльными книгами, кожаными обложками, теплыми чернилами на пергаменте, горячим чаем с лимоном, и Тео глубоко вдыхает, прикрыв глаза; он дышит часто, шумно, осознавая, что все это время сдерживал воздух в груди, сминал сердце в кулаке, сжимал челюсть до боли в зубах. Она не должна быть с Тео; она должна выбрать светлого, честного и правильного — может быть, Рона, — и Тео должен выбрать чистокровную волшебницу — может быть, Панси. Но они отказались выбирать, и выбор сделали против их воли, и теперь поздно делать шаг назад. — Ты не должна была быть со мной, — шепчет он ей в висок, и голос дрожит, как стрелка на сломанном компасе. — Трус, — отвечает она, — любовь — это жертвы. Это риск. Это… — Гриффиндорская отвага, — горько усмехается Тео, подается вперед, нежно касается губ.       И нет ни школы, ни грядущей войны, ни болтливых портретов, ни боли в костяшках пальцев; все пропадает пропадом. Остается горький трепет первого желанного поцелуя — мягкий, ласковый, как июньский ветер; яркий, как хвост кометы, обещающей катастрофу, предвещающий взрыв столкновения. Громкий, как вспышка сверхновой, и Тео жадно кусает губы, упирается языком в зубы, задыхается, тянет ближе и жмется носом к мокрой щеке; и гравитация слишком тяжела, слишком весома — не подняться, не встать, не ото-рва-ть-ся, не разорвать поцелуя, как гвоздями прибиты друг к другу, как звезды прибиты к небу.       Глупая, глупая Гермиона — теперь все потеряно; теперь знает один, значит, узнают все. Завтра уже Хогвартс узнает, как он наблюдал за ней на зельях, когда она сдувает упавший на нос локон, мешая варево в котле; на рунах, когда кусает кончик пера; в библиотеке, когда теряет счет страницам, потому что не может оторваться от книг. И он завидовал локону, завидовал перышкам, мечтал о прикосновениях, мечтал стать страничкой в книге — но, может быть, она тоже?       Вспышка в стекле отвлекает, Тео встревоженно поднимается, и ночь глядит в окно. Горит хижина Хагрида, искры взметаются вверх, остаются на небе колючими звездами. Гермиона оборачивается — резко, слишком резко, прижимает ладонь ко рту. Малфой. Он все-таки сделал это. Починил исчезательный шкаф; протащил в Хогвартс гниющую заразу в черных мантиях. Тео держит ее за плечи, грубо разворачивает к себе: — Нет. — Я должна идти! — Гермиона срывается с места, но Тео хватает тонкое запястье, сильно и крепко, до синяка. — Нет! Ты не можешь, Гермиона! — он чувствует себя раненым зверем, сердце мечется от ребра к позвонку в беспорядочных ударах, задыхается от ужаса и паники, поцелуй еще горит на губах следами зубов, костяшки пальцев горят от ударов. — Я должна предупредить Гарри! — выкрикивает она. — Тогда пошли Патронуса! — Тео дергает руку на себя, заставляя Гермиону прижаться груди, голос становится тише и глуше, он извиняюще гладит девушку по спине, сердце стучит в девичий висок, и он держит, боясь потерять ее среди крови и дыма. — Что угодно, только не иди туда сама!       Гермиона отстраняется, достает из кармана потертый галеон. — Что это? — Это... — она поднимает взгляд. — Специальная монетка. Мы с ним договорились. Если она нагреется, он поймет. Поймет и придет. В выручай-комнату. Мы там встречаемся, если... если начнется.       Тео замирает, он чувствует, как краска сходит лица, как кровь отливает от щек, накачивает сердце, и оно делается огромным, во всю грудь, вытесняет воздух. Он — маленькая точка на далекой планете, где бесконечные бури швыряют стеклянные острые капли через раскаленную пустыню; там, где молнии ходят по небу, как живые существа, и ветер способен разодрать плоть за одно дыхание. — В выручай-комнату? Нет. Нет-нет-нет, только не туда! — Он хватается за голову, и мир трещит, как поленья в костре. Думай, Тео, думай! — Черт... исчезательные шкафы.       Любовь — это защищать. Ладно. Пусть вокруг стеклянный дождь, пусть небо рушится на головы — он выдержит. Он спасет ее или умрет, пытаясь.       Они бегут. Вокруг — паника: крики, топот, взрывы магии, звон падающих доспехов. Персонажи бегут с портрета на портрет, перепыгивая с рамы на раму; ученики мечутся по коридорам, хватают друг друга за руки, толкаются, исчезают в меняющихся проходах, скользят мимо, даже не замечая Тео и Гермиону, сливающихся с потоком хаоса. Тео держит ее запястье, держит ее рядом, не отпуская ни на шаг, вжимает в себя, заслоняет грудью, прокладывает путь сквозь гудящее, безликое море тел. Где-то мелькают мантии Пожирателей, раскаленные щиты вспыхивают и гаснут, лестницы в бешенстве меняют направление, сбрасывая тех, кто замешкался. Пожиратели разрывают стены заклятиями, засыпают коридоры осколками камня. Они превращают Хогвартс в поле битвы. Везде опасно, — стучит в висках, — а она за спиной, и ее рука в его руке, и как они оказались здесь! Тео врывается в коридор восьмого этажа, туда, где — он знает — стены слушают желания. Гермиона спотыкается на повороте, он подхватывает ее за локоть, почти поднимает на ноги.       В голове пульсирует только одно: быстрее.       Только бы успеть.       Только бы успеть.       Только бы успеть до того, как мир рухнет на головы.       Как только дверь появляется на стене, Тео проталкивает Гермиону в выручай-комнату. Воздух здесь тяжелый, пыльный, пахнет старой бумагой, паленым деревом, комната кажется обманчиво тихой. Тео тянет Гермиону за руку дальше, ведет через груды старой мебели, через завалы ненужных вещей, через руины прошлого. Гермиона слышит Гарри, и Тео замечает Рона — губа разбита, щека посинела. Рон не смотрит на них, упрямо стискивает ладони в кулак. Тео плевать на Рона; скоро он находит исчезательный шкаф, голос звучит резко, почти жестоко. — Второй шкаф находится в магазине «Горбин и Бэрк», в Лютном переулке.       Он смотрит в глаза Гарри. — Там могут ждать. Они будут ждать.       Он переводит взгляд на Рона. — Ты первый, Уизли.       Рон морщится, кривит лицо, сжимает от боли губы, но все равно залезает в шкаф боком, не помещаясь из-за широких плеч, анфас. Гарри коротко и благодарно почти кивает и исчезает в темной глубине. Тео не отпускает Гермиону. Прижимается к ней, упирается своим лбом в ее. — Где мне тебя искать?       Она смотрит на него снизу вверх, оглядывается, осматриваясь. — Гриммо, 12, — отвечает негромко после недолгой паузы. — Штаб-квартира Ордена Феникса.       Тео кивает. Запоминает. Гриммо. Двенадцать.       Тео смотрит на нее в последний раз. Кивает. Запоминает. Непослушные кудри. Теплые карие глаза. Сдвинутые к переносице брови. Дрожащие мокрые ресницы. Он хочет сказать ей столько всего, что еще не успел написать: что любит, в самом деле любит, что будет ждать или искать, если ей суждено исчезнуть среди крови и дыма — он все равно найдет ее; перевернет весь Лондон, подстроит собственную смерть, подстроит смерть Гермионы, найдет им местечко где-нибудь вдали от стеклянной бури.       Она говорит. Шепчет что-то в самые губы, задрав голову; сжимает в пальцах ворот мантии; уговаривает бежать с ней. Тео знает, что если сдастся, то станет ниточкой к Гарри Поттеру в руках Темного лорда, и эта ниточка обовьется вокруг шеи Гермионы и затянется в узелок.       Он молчит. Потому что слова слабы, потому что каждый выбирает то оружие, которое ему доступно.       Любовь — это отпустить. — Беги, — шепчет он в каштановые волосы, пахнущие чаем с лимоном. — Пожалуйста. Беги.       Она кивает, глотает слезы, целует смазано в уголок губ. Тонкие пальцы выскальзывают из его ладони, и Тео остается с пустыми руками и той тяжестью в сердце, что тянет к полу. Глава V. Сила свободной воли: теоретическая невозможность       Из-за груды мебели тихо, как тень, выходит Панси. Смотрит на Тео долго. Тяжелый взгляд полон разочарования, тяжести слов «А я предупреждала», немого вопроса — почему не ушел? Волосы растрепаны, пряди выбились из аккуратного каре и прилипли к вискам. Лицо красное, с бледными и чумазыми разводами, губы сжаты в тонкую линию, но подбородок дрожит, выдавая борьбу с собой. Тео знает — ей страшно. Говорить о помощи Пожирателям и видеть, в чем ты должна помочь, не одно и то же. — Твоя любовь и правда опасна, — говорит она наконец. Голос у нее хриплый, как будто она только что плакала, но успела стереть следы рукавом с лица. — Опасна не для тебя. Опасна для нас всех.       Панси слышала. Слышала, куда отправляется Гермиона. Сердце останавливается, взвешивая решение. Тео поворачивается к ней, бледный, как привидение. Просто мальчишка, который не знает, что случится дальше. — Что ты здесь делаешь? — Следила за Малфоем, — отвечает Панси и смотрит в сторону исчезательного шкафа. — Хотела понять, что он задумал. Отцу нужны крепкие позиции при Темном лорде. — Она делает паузу. — И теперь я… могу сделать что-то для семьи.       Слова звучат как констатация факта, не месть, не угроза, не попытка шантажа — Панси просто сделает это, шепнет кому надо на ухо два слова, выцарапанные под грудной клеткой Тео, в защите ребер: «Гриммо. Двенадцать»       Панси всегда выбирала долг.       И как объяснить? Как попросить остановиться? Что можно исправить?       Тео опускает глаза, выдыхает — слабо, коротко, сердце стучит ровно и выверенно. Они выходят из выручай-комнаты вместе, идут сквозь хаос, вдоль крошащихся стен, сквозь пыль и пепел, по острому краю рушащейся сказки. Выходят через распахнутую тяжелую дверь, скуроченную сильным заклинанием, Хогвартс за их спинами сотрясается, дрожит, вздрагивает в конвульсиях — замок вздыхает тяжело, через трещины и окна вырываются цветные вспышки. Сквозняк рвет мантии, несет запах гари, крови и разрушения, хижина Хагрида полыхает, огонь слизывает крышу, и та с шумом и снопом искр проваливается внутрь.       Вдалеке гремит магия.       Тео не отпускает Панси, она идет рядом, маленькая, почти теряющаяся во мраке, и не говорит ни слова, его пальцы крепко сжимают девичью ручку. Прохладный воздух пробирает до кости, лижет запястья, остужает раскаленные щеки. Тео останавливается, оборачивается, поднимает взгляд. На них смотрят черными окнами башни — нет школы, нет дома, есть умирающий великан, омытый кровью и плачем, окутанный дымом и стонами.       Небо над головой темное, как чернила, и в нем ни одной звезды.       Озеро встречает тишиной, черное зеркало без отражений. Густая, вязкая тьма колышется у берега, волны набегают медленно, лениво, от воды тянет холодом, подгнившими водорослями и чем-то металлическим, похожим на кровь. Они садятся на дерево, Панси упирается спиной в грудь Тео, ее руки находят маленький камешек, и она снова мучает его, трет, царапает ногтем. — Я не предам тебя, — говорит она, сжимая камень в ладони. — Я не скажу про тебя. Никогда.       Тео наклоняет голову к плечу, смотрит на абрис лица. Луна прячется за дымом, и приглушенный желтый свет ложится на кожу тонкой и прозрачной вуалью. — Я знаю, Панси.       Он обнимет девушку крепко, слишком крепко, будто собирается склеить кости, тонкая шея ложится в угол локтя, как ломкий стебель травинки, Панси бьется в железном объятии птичкой, запутавшейся в силках, беззвучно сучит ногами, молотит пятками по песку, пытается ударить в висок камешком в кулачке, забыв о палочке; и Тео зажмуривается так сильно, что болят веки, кровь ревет в ушах, глуша захлебывающиеся хрипы.       Любовь — это жертвы.       Любовь — это риск.              Любовь — это защищать.              Любовь — это отпустить.       Напряжение уходит из хрупкого тела, и Панси становится сломанной куклой: руки падают вдоль торса, камешек падает в песок, Тео подхватывает девушку на руки, легко, как ребенка, несет, как невесту, чувствует под пальцами ледяную мертвую кожу. Заходит в воду по пояс, и ледяные потоки судорогами сводят ноги, дно начинает засасывать, будто хочет его себе. Тео кажется, что Панси дышит. Он касается ладонью лба, ласково, нежно, прощаясь; медленно опускает тело, и волны накатывают на красивое лицо. Из носа Панси поднимаются тонкие пузырьки воздуха, лопаются на поверхности. Тео держит девушку под водой, горячие слезы срываются с ресниц, падают в темные воды, оставляя маленькие круги. И Тео почти рыдает, захлебываясь вместе с Панси; в нем умирает что-то важное, застаревшее, что-то, что было детством, дружбой и верностью; в этом клубке гадюк один детеныш пожрал другого.       Тео выпрямляется, тяжело дыша, позволяя воде смывать с рук чужую смерть и его вину, и он стоит в озере до тех пор, пока колени не начинают дрожать от холода, пока ноги не теряют чувствительность, пока не понимает: либо он пойдет, либо утонет здесь, рядом с ней. Он выходит из воды, и озеро тянет обратно, держит за лодыжки, хватает подол мантии.       Вода капает с кончиков пальцев, но палочка в нагрудном кармане суха и чиста — ни следа, ни памяти, ни одного заклинания, которое выдало бы, что он сделал. Панси… Панси просто не умела плавать. Он идет к замку, дрожащий, промокший, пропитанный холодом. Пролазит сквозь воронку в стене от бомбарды, проходит по коридорам, где в пыли застыли отпечатки крови и магии.       Дверь в библиотеку сорвана. Внутри все вверх дном, перекошено и разворочено: шкафы завалены, книги раскиданы, столы опрокинуты. Под сломанным стеллажом лежит без движения мисс Пинс, остроконечная шляпа съехала на глаза, кулак крепко сжимает палочку, рядом валяются полки и вырванные страницы, книги летают, не зная, кого атаковать, на кого бросаться. Тео застывает и мгновение, он чувствует себя подвешенной книжкой в воздухе, стоит, застывший, не зная, кого атаковать, на кого бросаться.       Он пробирается через завалы, идет к подоконнику, находит нужную книгу. Между старых, истертых страниц лежит кусочек пергамента. С секунду Тео думает, что это его записка, но первая же тонкая, четкая буква забирает дыхание, грудь рвет коротким, сдавленным всхлипом. Теперь — отсюда и навсегда, на все световые лета — его воля принадлежит ей, его сердце лежит сердечком в девичьих ладошках, живым и бьющимся.       Будь моя воля, я бы осталась с Роном, я бы осталась с Гарри, но… Но мы оба идем против воли. Потому любовь — это шаг навстречу, даже если страшно, даже если поздно. Любовь — это слышать твой крик, когда ты молчишь, любовь — это борьба, любовь — это идти за кем-то, даже если дорога ведет в огонь.       Любовь — это ты.