──⊱·❆·⊰──

      Россия на изломе столетий: девятнадцатый подходит к концу, надвигается новый век. Что принесёт он? Победы? Изменения? Какие истории будут написаны?       Роскошный вагон первого класса с комфортом несёт семью Кричевских по заснеженным просторам империи. Петербург остался давно позади, уступив место бескрайним далям, о которых юная Елена — в кругу родных получившая прозвище Лэйн — только читала в книгах. Папенька её, Константин Андреевич, важный статский советник, углубился в чтение газет; иногда он курит, иногда просит принести ещё чаю. На буквы он глядит, нацепив пенсне, и поправляет усы на особо важных моментах, отпечатанных в типографиях вестей. Маменька, Елизавета Дмитриевна, изысканная дама, перебирает драгоценности в шкатулке, иногда отвлекается на пейзажи и восхищается: «Как хороша страна!»       Поезд мерно покачивается, отсчитывая вёрсты, унося их всё дальше к востоку. За окнами мелькают поля бескрайние, покрытые белым саваном, редкие деревушки с покосившимися избами и чернеющими силуэтами деревянных церквей. Солнце, робко пробиваясь сквозь сизые тучи, окрашивает снег задорным мерцанием.       В вагоне царит атмосфера сдержанной роскоши: мягкие кресла, обитые бархатом, полированный столик с сервизом фарфоровым; кроме стука колёс, он наполнен разговорами негромким да шуршанием страниц. Официант бесшумно подносит закуски. Лэйн, иногда отрываясь от книги, ощущает себя словно в хрустальном шаре, отделённой от суровой реальности, проносящейся за окном.       Однако сердце её рвётся на волю, к этим просторам неизведанным, к этой красоте необузданной, дикой. Она мечтает увидеть сибирские леса, услышать звон хрустального льда, почувствовать дыхание морозного ветра, что пробирается прямиком в лёгкие. Она жаждет приключений новых, впечатлений ярких, чего-то настоящего, чего нет в её чопорном и предсказуемом мире петербургской знати — чего-то, что всегда остаётся за стенами огромного дома, за ширмой званых ужинов и пышных балов.       Путь долгий — счёт идёт на дни. Вечерами, когда за большими, немного мутными окнами, сгущаются сумерки, обретая седину, в вагоне зажигаются лампы и ведутся беседы, полные глубокого смысла.       — Не торопись, моя дорогая, — говорит папенька. — В своё время ты увидишь всё, что захочешь. Но помни: настоящее богатство не в дальних странах, а в душе.       Лэйн знает, что тот прав, однако ей всё равно хочется сбежать от привычного, за пределы знакомого, ощутить себя живой, настоящей. Свободной — не фарфоровой куклой в нарядном платье, которая стоит на полке до нужного времени.       А поезд продолжает свой путь сквозь метели, ветра и вёрсты, приближая их к Красноярску — сибирскому городу, где будет ждать экипаж, чтобы доставить в Ротков. Там живёт отцовский товарищ — Владимир Александрович, с которым они не виделись пять долгих лет.       Дыша на стекло, Лэйн рисует прямую линию и загадывает, чтобы ждало её среди белых снегов нечто большее, чем просто приёмы светские и беседы чопорные. Приключения и хоть капля свободы перед возвращением в привычную петербургскую суету, которая кажется парадоксально замершей на одном единственном месте.       Откинувшись в кресле и опустив закладку из тонкого, почти невесомого кружева между страниц, Лэйн прикрывает глаза, воскрешая в памяти воспоминания: семья Романовых навещала их жарким летом девяносто пятого года. Владимир Александрович, супруга его — Софья Павловна, и сын Борис. Образ последнего почти не отпечатался на стенках её памяти: Лэйн тогда было тринадцать, а ему уж точно больше двадцати; лишь глаза — лазурь яркая, два осколка студёного неба — она помнит очень отчётливо. ──⊱·❆·⊰──       Ранее утро дышит колючим морозом и тишиной благодатной. В Роткове, вотчине рода Романовых, жизнь течёт размеренно и степенно, словно застывшая в янтарной смоле времени. Дело их семьи — золотые прииски — даёт городу работу и стабильный доход.       Живут там, в суровой зиме, окружённые вековыми традициями, лесами шумными и острыми пиками гор. Городок невелик, но отстроен словно Петербург в миниатюре. Владимир Александрович очень уж любит свою родину, однако здесь, в Сибири, волей императора оказался куда эффективнее. Вот уже которое десятилетие остаётся и трудится на благо империи.       Край суров — да сердца радушные, потому к встрече добрых друзей готовятся со всей тщательностью. Слуги суетятся, котлы на кухне кипят, а Софья Павловна командует, куда ставить цветы.       Сын их, Борис, мастерски играет в равнодушие — приедут и ладно, тоже новость нашли. Кричевских он помнит не сильно, но точно знает, что прибудет Лэйн, — помнит ту забавной девочкой с толстой книжкой в руках. Интересно — но самую малость — какой она стала, ведь местные девушки либо совсем пустоголовы и мечтают лишь стать чьим-то дополнением, либо неказисты и ему не под стать. А Лэйн в свои тринадцать была умна и начитана, в карман за словом не лезла, правда, чаще молчала.       — Приехали! — Слуга, запыхавшись, врывается в залу. — Приехали, Софья Павловна!       — Уходите, уходите, прочь! — Та изящно машет ладонями, отчего оборки на рукавах красиво колыхаются. — Володенька! Приехали!       Борис со скучающим видом с кушетки поднимается, кладёт на своё место альбом, в котором делал наброски, — и тут же кто-то из слуг подхватывает его, чтобы ни единая деталь не нарушала идеальность в комнате. Порядок здесь — практически культ, которому поклоняются с полным рвением; он — во главе угла, это правило Владимира Александровича. А Борис считает, что правила придумывают, чтобы было весело их нарушать.       Дорогих гостей встречают на крыльце — высоком, помпезном, достойном поместья — зимний дворец в миниатюре, призванный вызывать лишь трепет и восхищение. Морозный воздух обжигает щёки, а улыбки хозяев сияют; роскошные меха греют надёжно — встреча до невозможного радостная.       Копыта коней задорно по брусчатке цокают, колёса кареты скрипят, а воздух вокруг прозрачный и звонкий; снег шуршит, заходясь в искренней радости.       Наконец экипаж останавливается, двери открываются, и помогают выбраться — добрые друзья сыплют приветствиями. Время меняет многое, но не товарищество, что длится со школьной скамьи.       Борис украдкой смотрит на Лэйн: что сказать, хороша! Она в белой шубке и шапке из соболя, из-под той выбиваются воздушные светлые локоны. На лице — кожа как белоснежный фарфор! — яркий румянец, а глаза — два изумруда огромных, искрящиеся в свете морозного солнца. Это не та забавная девочка, это юная нимфа, с первого взгляда способная пленить. Но не Бориса — он сам кого хочешь пленит. Да только взгляд отчего не отводит?       Они друг другу застенчиво улыбаются — как положено; Лэйн подаёт руку в белой перчатке, а Борис целует костяшки, глядя ей прямо в глаза — осколки елового леса. Лэйн подобна цветку, распустившемуся в середине зимы.       Не будь Лэйн дочерью друга отца, Борис позволил бы себе куда большее — отвесил бы даже комплимент неприлично откровенный. Но с этой леди нужно быть аккуратным и почтительным, иначе не сносить ему головы. Это правило — а что с правилами Борис делает?       Лэйн словно диковинка здесь, на местных девушек не похожая. Взгляд её цепкий, внимательный и глубокий, однако всё же немного наивный — это читается в тёмных зрачках. А ещё он — притягательный, и Борису хочется смотреть и смотреть. Там дерзкие искры — ровно как и в его океанских глубинах, ум пытливый, неукротимая жажда исследовать новое.       Однако они вынуждены оторваться один от другого и пройти в дом.       Первым делом Борису захотелось взяться за карандаш — написать портрет. Запечатлеть черты правильные, запомнить их на белых листах. И родимое пятнышко обязательно: оно аккуратной точкой расположилось под глазом.       Лэйн же возжелала прочесть Бориса как книгу, узнать тайны, разгадать их все до одной — что скрыто за льдами в его сибирской душе? О чём он думает? Чего желает истинно? Смотрит она на него незаметно, смущаясь; вспоминает вдруг, как, уезжая, оставил ей книгу стихов — читала она их тогда долго, хранила бережно на столе.       Путникам дают время на отдых. Слуги проводят в крыло поместья, которое для них целиком выделили. Лэйн первым делом падает на широкую кровать с балдахином под потолок — на нём лепнина изысканная, позолота слегка тронутая пылью времени, словно напоминающая о бренности всего сущего. Атласные покрывала тяжёлые и холодные, подушки огромные, и хочется в них утонуть, но вскоре кличут обедать.       Лэйн смотрит в большое зеркало — она согнала усталость водой, сменила наряд, прибрала волосы; сегодня страсть как хочется быть лучше обычного.       «Вздор!» — Она отгоняет мимолетную мысль о глазах-омутах, что неожиданно ярко вспомнились, и покидает комнату.       В просторных залах поместья, увешанных гобеленами и освещённых свечей мерцанием, будто живёт сама стать и сила характера — стального, морозами закалённого. Здесь всё как под линейку выверено, и даже оконные рамы, кажется, могут отдавать честь, выражая беспрекословное подчинение вековым традициям.       За едой хозяева и гости беседуют — куда ж без политики, без обсуждения последних указов и новостей светских, привезённых из столицы, без сплетен и прогнозов на будущий урожай, хотя до весны ещё более, чем два месяца.       Лэйн это видится скучным, да зевать неприлично, как и столовую покидать: это правило нерушимое. В разговоре она почти не участвует, иногда отвечает, конечно, но больше слушает и украдкой на Бориса глядит — он расположился напротив.       Ему тоже не сильно весело, пусть говорит более и охотнее; иногда даже пошучивает, пытаясь разрядить атмосферу да отвлечь от предсказуемых бесед. Вовлечённый в семейное дело, он знает о приисках с золотом, об угодьях лесных, о торговых сделках, обо всём, что составляет их благосостояние и благополучие. Всё это нужное, разумеется, да только в присутствии Лэйн мысли удивительно путаются. Что таится за безупречной внешностью и манерами? Какие мысли бродят теперь? Отчего-то не кажется, что Лэйн стала подобной привычным Борису барышням, в ней, даже молчащей, больше смысла и глубины. И это, признаться, его нестерпимо влечёт.       Родители погружаются в беседы сильней. Воспоминаний у них — не счесть, новостей — и того больше; и ничего упустить не хотят, наговориться бы вдоволь. Да только и Борису, и Лэйн это интересно ещё меньше, чем ранее; хочется свои истории строить, свои действия в воспоминания радостные обличать.       — Лэйн, — начинает Борис, глядя на заскучавшую, но старающуюся скрыть это, гостью, — может, нам прогуляться немного? Покажу вам Ротков. Край наш прекрасен, поверьте на слово, иначе рискуем здесь, — голос чуть понижает, шепчет с деланным посвящением в тайну великую, — умереть от скуки смертной.       — Ступайте-ступайте. — Софья Павловна с затеей сына мгновенно соглашается. — И правда, что вам слушать болтовню нашу.       Слуги мгновенно помогает подняться; Владимир Александрович делает жест: обновите в рюмках коньяк. Жидкий янтарь блестит в свете ламп, играя на тонком стёклышке бликами.       — За успех! — Константин Павлович поднимает первым.       — За успех! — вторит хозяин.       А Борис и Лэйн сбегают с обеда, освобождаясь из плена светских бесед.       — И что же здесь интересного? — вопрошает Лэйн, когда уже хрустит под ногами снег. — Такого, чего я раньше не видела.       — Такого, может, и нет, но красота же не только в диковинках. — Борис жмёт плечами.       Лэйн на него смотрит, чуть запрокинув голову. Борис высок, широкоплеч, скале подобен, непоколебимо надёжным кажется, однако при этом удивительно грациозен в своих движениях. Его золотистые волосы небрежно растрёпаны, а глаза смотрят пронзительно, цепко, забираясь в самую душу.       Они дальше прогуливаются, ведут беседу непринуждённую: о том, что в Роткове есть необычного, как часто Борис в Красноярске бывает, как Лэйн в Петербурге наскучило.       — У вас здесь тоже, должно быть, не сильно весело, — замечает Лэйн, когда минуют отключённый фонтан. — Всё очень уж… по-петербургски, будто перевезли его, только без рек. Но будто бы… сонное царство.       На морозном воздухе голос её звучит как звон колокольчиков.       — Скука — удел тех, кто не умеет её развлекать, — отвечает Борис, усмехнувшись. — Или тех, кто боится, как дикого зверя. Или тех, кому делать совершенно нечего.       — И как же вы развлекаете свою скуку? — интересуется Лэйн.       — Вы здесь надолго, возможно, однажды узнаете.       В ответ она только цокает и в муфту ладони прячет.       — А вам как в столице живётся? — Время Бориса спрашивать. — О чём мечтаете?       — Однажды не стать приложением мужа, — говорит Лэйн совершенно искренне и останавливается. Они сейчас посреди площади, где идёт воскресная ярмарка. — Хочу учиться, узнавать новое, возможно, однажды писать книги. Путешествовать. Вдруг в новом веке всё это станет доступным?       — Как забавно… — начинает Борис.       Лэйн его перебивает и почти оскорбляется:       — Что забавного? Что не хочу быть тенью бледной?       — Забавно, что и мне эти тени наскучили. — Борис произносит с лёгкой усмешкой. — Что замуж мечтают за прииски да за фамилию, что беседы у всех заученные, всё, как следует, но нудное до невозможного. Оттого вы, Лэйн, как глоток свежего воздуха.       — Неожиданно слышать, — тянет она и немного смущается. — Признаться думала, что вы из мужчин старой закалки.       — И дома у меня медведь, который играет на балалайке, — смеётся Борис.       — И пьёт бутылками водку. — Лэйн улыбается.       — Здесь рядом начинается лес, — Борис указывает за спину. — Если немного пройтись, будет усадьба охотничья. Прогуляемся? Или лучше карета? Или вам вовсе это наскучило?       — Отчего же? Можно пройтись. Разговоры в поместье точно скулы сведут.       И они продолжают неспешно путь. Городишко вскоре кончается, растворяется в дымке снежной, остаются в нём избы с резными окошками, подобными глазам любопытным, церкви с куполами, ввысь устремлёнными, гомон ярмарки — уже не слышно совсем. Лес приветлив, окутывает тишиной и безмятежностью, скрывая от глаз посторонних; только где-то филин негромко пару раз ухает да ворона каркает. Снег искрится под лучами зимнего солнца — сказка всё это, что шагнула в реальность с книжных страниц.       Вскоре доходят до речки, скованной льдом, — через неё перекинут мостик изящный, словно кружево сотканное из металла и дерева. И, во всей красе своей неприступной, над ними нависает усадьба — стены лазурные, как небо в день погожий, колонны белые, как снег самый первый, балюстрада с золотистыми вставками, под лучами искрящимися.       Подходят ближе, на крыльцо поднимаются, Борис отпирает дверь и гостью вперёд пропускает. В усадьбе тепло — изразцовые печи щедро истоплены; здесь пахнет деревом, хвоей, полевыми травами.       — Сейчас мы одни, — произносит Борис, — я сам поухаживаю.       Лэйн позволяет ему снять шубу, замечая насмешливо:       — Как неприлично!       Борис смеётся в ответ.       — И всё же, как вы здесь развлекаетесь? — интересуется Лэйн.       — Милая Лэйн, — он вальяжно опирается о дверной косяк, покровительственно голову склоняет, будто беседует с неразумным дитём, — Сибирь от Петербурга и Москвы лишь названием да климатом отличается; в остальном — одинаковый пафос и фальшь. Но лично я на досуге рисую да охоту люблю.       — Интересное сочетание, — от его взгляда и обращения Лэйн ни капельки не смущается, — картины писать да зверьё отстреливать.       — Что предпочитаете: рисунки или оружие? — предлагает Борис, и даже представить не может, что зараза эта острая выберет; и смотрел бы на неё и смотрел.       — Оружие. — Удивить могла бы, но почти предсказуема в своей неожиданности.       — Прошу. — Борис её в нужном направлении приглашает.       Оружейная спрятана за дверями массивными с резными узорами, изображающими сцены охоты — кабанов и медведей, оленей, застывших в беге вечном. Петли почти не скрипят — всё тут ухоженно, смазано, в ожидании своего хозяина. Помещение огромное утопает в мягкости зимнего света, проникающего сквозь высокие окна, укрытые тонкой кисеёй. На стенах, одетых в бархат глубокого изумрудного цвета, висят ружья и сабли, шпаги да пистолеты — свидетели минувших сражений и трофеев охотничьих. Воздух пропитан запахом оружейного масла, кожи и дерева: здесь атмосфера силы, надёжности, власти.       Лэйн разглядывает длинные столы из тёмного дерева, уставленные ящиками с патронами и инструментом для чистки оружия; они как алтари, посвященные Марсу — богу войны. Вдоль стен шкафы с застеклёнными дверцами, за ними коллекции пистолетов старинных и сабель, сверкающих клинками до блеска отполированными. На полу — ковры толстые, приглушающие шаги и уют создающие, несмотря на тематику суровую.       В центре оружейной стоит массивный стол, на котором разложены различные приспособления для патронного снаряжения: гильзы, пули, порох и мерки. Рядом — мешки кожаные с дробью, контейнеры с пыжами. Всё в предельной аккуратности и системности, словно в кабинете алхимика, готовящего смертоносное зелье.       — Ох… — У Лэйн от подобного голова закружилась.       — Стрелять попробуете? — Борис предлагает сразу же.       — Отчего ж не попробовать! — Лэйн берёт себя в руки и, обернувшись, едва заметно ему улыбается. — Учите!       Сняв с резной деревянной подставки ружьё и захватив немного патронов из обитой кожей шкатулки, Борис командует следовать далее. Отпирает ещё одну дверь, скрытую за гобеленом с изображением лесной поляны — там тир приютится. Полумрак скрывает мишени; в ноздри ударяет запах пороха и свинца.       Борис коротко инструктирует — он наставник опытный, — параллельно ружьё отточенным действием заряжает, будто от точности этой зависит жизнь. После заходит Лэйн за спину, приклад в плечо упирает, говорит — при этом показывая, — как держать правильно, как следует целиться, как чувствовать в своих руках. Выходит у неё замечательно.       — Правую ногу вперёд, — коленом своим подталкивает, прижимается близко-близко, неприлично, совершенно неправильно, — корпус чуть развернуть, — направляет своими ладонями хрупкие плечи, пальцами чувствуя трепет тела. — Нужно быть устойчивой, от выстрела будет отдача.       Отдача будет — ему в голову.       Ей, впрочем, тоже — прямиком в сердце.       Между двоими искрит. Борис пальцы Лэйн на стволе размещает; он ладошку её своей обхватывает, показывая, как плавно нажать на курок, как контролировать силу выстрела. Дыхание тёплое касается шеи Лэйн, вызывая мурашки по коже.       — Пробуйте. — Он кивает, но не отходит, страхует, придерживая за плечи.       Лэйн нажимает гашетку.       Грохот выстрела рвёт ткань тишины, отдача бьёт в тело, вынуждая Борису в грудь вжаться и содрогнуться, но он — как гора огромная — не сдвинулся с места.       Дым от пороха медленно рассеивается, открывая вид на мишень. Пуля попала не в центр, но близко, давая понять, что Лэйн — ученица способная. Она опускает ружьё и разворачивается; Борис отступает на шаг, освобождая её от своей близости, но взгляд не отрывает. Он видит огонь, что в глазах разгорается, там жажда — совершенства и вызовов.       — Талантливо, — улыбается. — Я бы взял вас с собой на охоту.       Борис берёт ещё пулю и Лэйн протягивает; она принимает, но в стойку вставать не торопится.       — Помогу перезарядить? — понимает он это по-своему.       — Возьмите на охоту! — Губы Лэйн изгибаются в улыбке заискивающей. — Сейчас же.       — И кого загонять будем? — Борис посмеивается, подходит к стойке, за приклад ухватывается. — Зайца? Или сразу медведя?       — Я — вас. Ну или вы меня, если вам повезёт.       Он оборачивается. Нет, Лэйн — не просто красотка столичная; в ней голод свершений, жажда побед. И что странно, Борис стал бы добычей в её ручках нежных, пал — но не под дулом ружья, а от взгляда цепкого; и пал с наслаждением.       — Я хороший охотник, — предупреждает, нажав на рычаг, чтобы откинуть стволы.       — А я ловкая и смышлёная, — парирует Лэйн.       — Умная дичь — самое сладкое развлечение. — Пальцы ловко выуживают гильзы стреляные. — Её преследование распаляет. Однако… — с секунду молчит. — Однако если та всё же попадается охотнику, её не убивают из уважения.       — Клянусь, что в вас не буду стрелять.       С поражающей самоуверенностью Лэйн ближе подходит, о столешницу опирается и наблюдает, как Борис вставляет патроны новые. Руки его красивые — пальцы длинные и аккуратные, на безымянном фамильный перстень блестит. Подушечки чуть огрубевшие, от морозов шершавые — Лэйн ощутила, когда он прикасался к ней.       — Готово. — Борис закрывает ружьё, отчего раздаётся негромкий щелчок, и ей протягивает. — Фору дать вам, смышлёная?       — Если не жалко.       — Пятнадцать минут?       — Достаточно.       — В лесу не заблудитесь? — добавляет Борис, когда из оружейной выходят.       — Хочется верить, что отыщите.       Он опять улыбается. Нет, Лэйн всё же очень занятная. И всё сложнее держаться, всё труднее просто смотреть, когда она так откровенно дразнится.       — Играем на интерес? — Лэйн спиной разворачивается, позволяя Борису ей шубку надеть, и ладони широкие обжигают сквозь плотную ткань; оружие ждёт у стены.       — На интерес не охота стараться, — головой он качает, делая вид, что обдумывает, хотя придумал давно. — Поцелуй? Ради вашего я справлюсь с трудностями, овладею победой. А проигравший загадает желание, но то можно не исполнять — на волю выигравшего. Как вам такие правила?       Лэйн сдвигает тонкие брови в удивлении и раздумьях деланных. Но про себя давно на всё согласилась.       — Звучит… заманчиво. — Она усмехается, губу прикусывает. — Но, боюсь, вы переоцениваете свои шансы, Романов.       — Вот и рассудим, — отвечает азартно Борис. — Итак, правила приняты?       — Приняты, — соглашается Лэйн, руку ему протягивает. — Да начнётся охота!       Борис вместо пожатия целует кончики пальцев, отчего лёгкий трепет завладевает Лэйн. Затем отпускает, подаёт перчатки, следом — ружьё.       — Удачи, охотница. — Он усмехается. — Она вам понадобится. Смею себе на удачу поцелуй попросить?       — Обойдётесь, — хмыкает и вырывается на крыльцо, снежком запорошённое.       Борис выжидает ровно пятнадцать минут. Успевает одеться, ружьё подготовить, выходит за Лэйн. На улице тихо да холодно, следы чётко видны на полотнище снежном — узкие и изящные, а сама же чертовка растворилась в белом безмолвии леса.       Борис усмехается, предвкушая простую победу — охотник он и впрямь отличный, не лгал, на гашетку с детства нажимает, управляется в совершенстве. Однако чем дальше он проходит, безмолвием обманчивым окутанный, тем сильнее понимает, что недооценил противницу — следы становятся всё более редкими, путанными, Лэйн словно слилась с морозным пейзажем елей высоких и деревьев раздетых, укрытых лишь серебром, — они будто призраки, секреты свои и чужие хранят; а ветер с ветвями негромко шепчется — знает, где она, да не выдаст.       Азарт сменяется вдруг тревогой. Они, конечно, не в чаще, где водится дикий зверь — место это близко к городу, да только всё равно душа волнением полнится. Вдруг упала? Поранилась? Заблудилась, свернув не туда? Вдруг человека недоброго встретила? Борис ускоряет шаг и корит себя: зачем соглашался?       Он внимательно изучает тропинки, по снегу протоптанные — в одну сторону бросится, потом в другую и в третью. И готов уже позвать, закричать в надежде, что будет услышан, как рядом ветка трещит, ломается, а взгляд его замечает движения за кустом. Сердце чаще стучит.       Борис замирает, осторожно оборачивается, и тут же в щёку ему попадает снежок, а затем округа заливается звонким смехом. Вот зараза хитрая! Тиски страха мигом разжимаются, Борис шагает размашисто в том направлении, однако никого не находит. Он хмурится, разворачивается и натыкается на свою противницу — она неприлично довольная.       — Что на это, Романов, скажете? — Лэйн приставляет дуло ружья к его груди ровно в центре и ухмыляется.       В её глазах — торжество, но и что-то ещё, едва уловимое, что заставляет сердце Бориса чаще забиться; и это совершенно не из-за страха быть застреленным — о, смерть от неё принять было бы благом. Они скрещивают взгляды, как шпаги, Лэйн сдувает растрепавшиеся волосы с лица.       Борис не то что в восторге — в экстазе. Её меховая шапка съехала на бок, и выбились светлые пряди, лицо разрумянилось от мороза, губы — притягательно-алые, так бы и впился своими, вкушая подобно нектару греховно-сладостному. Она кажется ему воплощением красоты — необузданной, дикой, какую ни он, ни кто-либо ещё так и не смог изобразить на холстах.       — Победительница, — смиренно принимая чужую победу, Борис поднимает ладони и прислоняется спиной к дереву; лазурь его глаз полнится демонами. — Отдаюсь в ваши руки на растерзание.       — И что же вы прикажете сделать, пленник? — Лэйн склоняет голову и смотрит лукаво; расстояние между ними чуть больше аршина, ровно на длину ружья.       Игра продолжается.       — Вам победой пользоваться, — шепчет Борис, глядя прямо в глаза. — Покажите, что значит быть поражённым.       Лэйн усмехается и медленно опускает оружие, ставя его у ног. Делает шаг, сокращая пропасть, её пальцы несмело лица Бориса касаются, скользят по щеке и к подбородку спускаются — он чувствует её тепло и её тихий вдох.       — Я думаю, для начала мне полагается поцелуй, — произносит Лэйн, подаваясь к нему вплотную.       Борис наклоняется. Дыхания смешиваются, Лэйн опускает веки — ресницы угольные трепещут в предвкушении, губы распахиваются, к ласкам готовые, словно спелый бутон, жаждущий света от солнца. Да только не целует её в награду — лишь опускает ладони на талию, а после без особых усилий, почти играючи, укладывает на лопатки в сугроб. Снежная пыль напоминает о суровости края и щиплет за щёки.       Лэйн поражёно ахает. В её глазах — смесь удивления и досады, но ни расстройства; как бы там ни было, сейчас они оба окажутся в выигрыше.       — Никогда нельзя противника недооценивать. — Ловко сняв ружье с плеча, Борис направляет дуло в живот, однако не давит, не угрожает, только играется; в нём пылает азарт.       Теперь Лэйн побеждённая, но таковой себя не чувствует. Смотрит на небо ясное, по-детски совсем улыбается. Она принимает поражение с достоинством, зная, что эта игра ещё не окончена и реванш точно возьмёт. И Бориса это в ней сильнее пленяет — неукротимая воля, огонь и уверенность.       — Поцелуете? — Лэйн смелый взгляд на него с облаков переводит; в её голосе вызов, требование и капля покорности.       Борис опускается рядом на снег, тот липнет к одежде и обуви, но сейчас это столь незначительно; в мире теперь существует лишь Лэйн, её очи бездонные и губы манящие.       — Обязательно, — отвечает он и склоняется, снимает перчатку и гладит лица фарфор. — Я заслужил этот приз.       Губы одни — уверенные, требовательные — накрывают другие — податливые в своей мягкости, нерешительные, возможно, прежде никем не целованные. Борис касается и нежно, и требовательно, и осторожно, и сразу напористо, с благоговейным трепетом и страстью пьянящей. В прикосновении всё смешивается: и азарт охоты, и горечь поражения, и сладость победы, и обещание, что игра не окончена.       И есть ли победившие и проигравшие, если правила придумали сами? Если призом назначили то, чего обоим так хочется?       Отвечает Лэйн неумело и робко, словно на вкус пробует плод запретный, но быстро смелеет, откликаясь на пожар. В этом поцелуе тонет весь мир: заснеженный лес, трескучий мороз, золотые прииски, Сибирь необъятная, Петербург далёкий. Остаются лишь двое, связанные нитями притяжения, готовые бросить вызов судьбе, расстояниям и устоям.       Воздуха начинает не хватать, и Борис отрывается, глядя в глаза потемневшие. В них отражается и его безумие, и жажда неутолимая, и желание, которое не ведает, как обуздать.       — Думаю, на сегодня хватит охоты, — шепчет он и ловит кончиком пальца локон, спиралькой накручивает, заключая в плен непокорную прядь. — Вернёмся в усадьбу?       Лэйн соглашается. Борис помогает ей встать и отряхнуться, словно сдувая с неё остатки дикой свободы; оба ружья занимают его плечо.       Снег скрипит под ногами, тишину тревожит, вековые ели шепчутся: «Вы видели, что только что произошло? Вы взгляды, обещаний полные, заметили? Поцелуй, в костёр пылких чувств бросивший спичку, не упустили?»       Зимний лес, словно старый мудрец, хранит их тайну, пообещав скрыть от посторонних глаз.       — Желание думайте. — Борис поворачивается и улыбается, Лэйн дарит ему улыбку в ответ. — Честное слово, любое исполню.       — Напишите мой портрет, — просит Лэйн без раздумий. — Но не выверено-правильный, как аристократок скучных пишут, а такой… — Она даже останавливается, замирает, подбирает слова верные. — Такой, какой вы меня видите.       Борис с секунду молчит, внимательно вглядываясь в её румяное личико. Он видит больше, чем просто красивую юную леди. Он видит силу и слабость, нежность и страсть, свет и тьму, сплетённые в единое целое. Он видит острый ум и жажду большего. Но кроме этого он видит её обнажённой и слегка растрёпанной, разомлевшей от ласк; её кожу, алеющую от смущения и откровенности, её глаза, сияющие от удовольствия. Вот такая Лэйн в его мыслях — настоящая, без прикрас и лишних одежд. Но это уж совсем неприлично для приличного общества.       — Интересное желание, — произносит Борис наконец, нарушая лесную тишь. — Сочту за радость его в жизнь претворить.       И они направляются дальше, минуя деревья высокие с пышными белыми шапками. Ветви, покрытые инеем, сверкают в лучах стремящегося к горизонту солнца, осыпая их предзакатной пылью. Вскоре мостик показывается, словно тайный проход из сказки в реальность; его минуют, и усадьба встречает с мороза приятным теплом, обволакивая их объятиями натопленных комнат и приглушённого света. Холод остаётся снаружи, а внутри — лишь уют и предвкушение чего-то большего.       Борис вновь за Лэйн ухаживает, как и подобает хозяину: помогает снять шубу и шапку, но лишь едва касается; проводит к уборной, чтобы скинула там юбку с промокшим подолом, — и оставляет наедине с отражением в зеркале с золочёной рамой.       — Могу предложить что-то взамен, — предлагает он, задержавшись в дверях, — из своего гардероба.       Лэйн смотрит прямо, уверенно, взгляд не отводит. Кивает — соглашается. Всё лучше, чем зябко кутаться в промокшую ткань. Да и мысль примерить на себя какую-то вещь, что касалась кожи Бориса, почувствовать его запах — прямиком в лёгкие — кажется столь заманчивой и волнующей.       Борис покидает комнату, плотно двери закрыв. Лэйн всматривается в своё отражение — в глазах пылает огонь; никогда ранее она не ощущала себя настолько живой.       Она принимается избавляться от своего наряда, будто оболочку сбрасывает, чтобы Борис мог её настоящую на белых листах запечатлеть. Первым на пол шерстяное платье падает — тяжёлое, тёплое, с узким лифом. Затем отстёгивает нижнюю юбку, накрахмаленную и шуршащую, придающую платью нужный объём, — она исключительно декорация.       С тугим корсетом, стянувшим талию, начинаются трудности. Атласные ленты не поддаются, никак не развязываются, будто не желают её освобождать. Пальцы скользят по приятной гладкости, тщетно пытаясь распутать узлы, — Лэйн злится, ещё сильнее старается.       В створку стучат, и Лэйн, нарушая все правила, позволяет войти.       На пороге Борис замирает, словно поражённый молнией. В руках он держит сложенную льняную рубаху, однако о той забывает мгновенно, не видя ничего, кроме Лэйн. Она стоит перед ним в полумраке уборной, закутанная в кружевную тень, с распущенными волосами и взглядом, одновременно сладко-наивным и греховно-порочным. Корсет, словно символ её несвободы, он сжимает тело, воли жаждущее.       — Поможете? — прямо спрашивает Лэйн. — Развязать корсет.       Борис глупым мальчишкой себя чувствует, тяжко сглатывает, кладёт рубаху на пуф, будто это последние нити разумности. Заходит Лэйн за спину; пальцы, обычно уверенные, трогают петлю из нежного шёлка с необычайно робкой для него неуверенностью. Кажется, что одно неверное движение — и всё рухнет, колдовство мгновения мелкой пылью осыплется на века.       Он чувствует тепло её тела, едва прикрытого тонкой сорочкой, ощущает запах духов — ох как пьянит! Ароматы лаванды и чего-то волнующе-сладкого разум дурманят, воли лишают. Его руки дрожат, путаясь в шёлковых лентах, и каждый узелок развязывается с неимоверным трудом, будто врата в мир искушения, какое ему не постичь. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем корсет, наконец, расслабляет хватку, даруя Лэйн больше воздуха, освобождая как пташку из клетки.       Да только не дышит она — замерла, отдаваясь моменту интимному, порочно-неправильному настолько, насколько желанному. Её спина податливо прогибается в его руках, дрожь выдавая. Лэйн, недавно такая смелая и дерзкая, сейчас кажется беззащитной и хрупкой снежинкой — а внутри пожар разгорается.       И больше они не играют.       Лэйн освобождается от крепкого плена и делает вдох, заполняя лёгкие воздухом, как если бы долго была под водой. Борис держит корсет, украшенный вышивкой; он тяжёлый, усиленный костяными вставками, он словно стальная броня, что прячет суть и истину.       На теле остаётся льняная сорочка, украшенная кружевом на вороте и рукавах, и шерстяные чулки, что крепятся к поясу, — и такие они сейчас неуместные, такие ненужные.       Друг на друга глядят через зеркало: Борис откровеннее в своих желаниях, Лэйн же просто ведома чувствами, не зная, как всё должно быть правильно.       Тишина в комнате становится почти осязаемой, нарушаемой лишь учащённым дыханием и завыванием ветра за окнами. Борис, корсет опустив, медленно Лэйн поворачивает, их взгляды встречаются. Она — смущена, он — повержен красотой неземной. И будто бы тосковали они по друг другу и по настоящей любви.       Борис касается лица, нежно ведёт пальцами по щеке, подбородку и шее. Его прикосновения лёгкие, словно дуновение ветра, но они обжигают Лэйн кожу, заставляют дрожать. Скулы заливает рассветный румянец.       — Ты прекрасна, — шепчет Борис с искренним восхищением; слова вылетают из глубин души. — Не такая, как все. Ты настоящая. Вот такую хочу запечатлеть на всех холстах, что имеются. Ты — не кукла фарфоровая, ты — живая.       Он склоняется к ней, и губы находят губы. Этот поцелуй отличается от первого — глубже, раскованнее и интимнее. В нём важнее признания, в нём застыла немая мольба.       Лэйн отвечает уверенно, отдаваясь сильным рукам. Она не боится и не сомневается, она не играет — совершенно искренняя.       Борис скользит ладонями по коже молочной, очерчивает острые плечи, сдвигая ненужную ткань. Он прижимает Лэйн ближе, трогает волосы, он жаждет её — без остатка и всю.       — Спасибо за помощь. — Лэйн вдруг отпрянув, от него отстраняется. — И, кажется, поцелуй в честь победы вы уже получили.       — С вами сложно держаться. — Борис не теряется, но всё же отступает на шаг. — Будете чай? Нам бы после прогулки согреться.       Да только оба они пылают жаром влюблённости — никакой кипяток не переплюнет.       Лэйн кивает и остаётся одна. К прохладному зеркалу лбом прислоняется и пробует снова учиться дышать. Сама же игру затеяла, сама проиграла, глупая. Попалась сама и выбираться не желает совсем. Отходит от своего отражения — оно смотрит с каплей укора, — снимает чулки, обнажая бледную кожу ног. Отправляются в сторону и сапожки кожаные, и тонкая, почти невесомая сорочка, сквозь которую просвечивался весь её силуэт.       Настоящая в своём обнажении.       Тёплой водой смывает усталость после прогулки, затем мужская рубаха занимает хрупкие плечи — Лэйн нравится, как та смотрится и окутывает новым запахом: морозного дня, горьковатого пороха и незнакомых доселе чувств.       Лэйн поправляет локоны, ещё раз себя оглядывает, улыбается робко и покидает уборную. Дорогу она отлично запомнила: минует коридор — тот длинный, в нём много дерева, пол устлан роскошным ковром, а на стенах картины, в золотые рамы облачённые.       Ещё на подходе к просторной гостиной Лэйн слышит негромкий треск углей. Тени танцуют на потолках с лепниной, бросая рисунки замысловатые на половицы. День за окнами уж погас, остался лишь бледно-розовой дымкой, что стремительно тает, обращаясь полосами тёмно-синими, обещающими скорую ночь.       Да только смотрит Лэйн не на красоты за стёклами — на спину широкую и совсем обнажённую. Борис стоит у камина, на нём только брюки из льна, будто к рубахе на Лэйн в комплект; медленно оборачивается, уголком губ улыбается, скользя внимательным взглядом по красивым ногам.       — Где предпочтёте позировать? — Он ставит кочергу, которой мешал угли, на подставку и берёт с каминной полки альбом.       Лэйн осматривается: в комнате диваны и кресла, столик изящный, на котором расположен поднос, на том дымятся изящные чашки, источая аромат чуть горьковатой хвои и ягод. Однако манят Лэйн широкие белые шкуры, что раскинулись у огня, — и садится она прямо на пол; Борис опускается рядом.       — Интересный ракурс, — говорит, отложив ненадолго листы, затем подаёт чай для Лэйн и берёт для себя, спиной к сиденью софы прислоняется.       — У вас есть другие предложения? — спрашивает Лэйн, делая первый глоток, и тут же морщится; чай терпкий и крепкий, он вспыхивающий в горле подобно поленьям в огне. — Здесь алкоголь?       — Лишь капля настойки, чтобы согреться и избежать простуд.       Лэйн кивает и отпивает ещё.       Они негромко беседуют: об охоте сначала, потом о завываниях ветра на дворе, затем о предстоящем балу, что дадут в честь приезда Кричевских.       — Смею просить, — произносит Борис, водя по листу чёрным грифелем, — чтобы танцевали вы только со мной. Иначе придётся звать на дуэль коснувшихся вас.       Лэйн звонко смеётся и пьёт из чашки ещё, затем отставляет ту в сторону, подаётся ближе, с любопытством пытаясь подсмотреть. Борис щёлкает её по носу и прячет портрет, потом смотрит внимательно, приближается, сдвигает рубашку с плеча, наслаждаясь бархатом кожи.       — Вот такой… — шепчет он. — Без тряпья излишнего. Вы — совершенство; алмазам оболочка не требуется.       — Это просто сырьё, — возражает Лэйн. — Материал для труда, из которого получат истинно ценное.       — Вы заблуждаетесь. То, к чему притронулись, уже не вернётся назад. Оно, разумеется, будет радовать, но лишь мастер, что самой сути коснулся, поймёт, в чём заключаются ценность и смысл.       Они слишком близко, говорят губы в губы, в глазах отражаются искры. Дыхания смешаны, мысли запутаны и бежать больше некуда. Пьянит настойка крепкая или влюблённость сильная — уже не разобрать. Да и важно ли, когда в поцелуе сливаются, когда и конец, и начало — это они?       Лэйн сама не разбирает, как садится Борису на бёдра, как пальцы в его волосах на затылке путаются, как целуются всё откровеннее. Борис не помнит, как пуговицы из петель высвобождает, не встречая препятствий, как сорочку тонкую скидывает, как опускает ладони на округлую грудь — она будто для его рук создана. Лэйн тихо стонет — приятно ей до неправильного.       О любви Лэйн знает лишь из романов. О близости — из одной книги, читать которую было стыдно, да из разговора служанок, который однажды подслушала. И порой она думала, как всё будет, страшась, но сейчас, здесь, с Борисом, всё исключительно правильно, именно так, как и должно, как нужно.       Поцелуи их на грани безумия — не нежные больше, а жадные, жаркие. Они подобны костру вспыхнувшему — из огонёчка робкого в пламя безумное, оно улицу всю охватит, оно сожжёт города все дотла.       Нужно только мгновение — Лэйн лежит на спине. Красно-жёлтые тени рисуют на теле, они тоже мечтают коснуться кожи молочной, целовать её долго и страстно, но только Борис подобной роскоши удостоился. Он кладёт ладони на тонкую талию, как скульптуру очерчивает, к животу спускается, по бёдрам скользит. Лэйн дрожит под касаниями, рвано вдыхает.       — Вот так я хочу рисовать, — шепчет Борис, не прекращая дотрагиваться, мечтая запомнить каждый изгиб и каждую родинку. — Вот он — ракурс совершеннейший.       Он нависает над Лэйн, вновь овладевает взглядом хвойного цвета, видит в нём своё отражение, свою одержимость.       — Рисуйте, — она отвечает ему тем же шёпотом, выдыхая на губы слова. — Рисуйте как нравится. Я буду вашим холстом.       Борис чертит губами: точки, линии — первый набросок художника; гладит бархат кожи пальцами, запоминая рельеф, текстуру, тепло. Он зацеловывает шею тонкую, ключицы острые, спускается следом на груди — одну приласкав, вторую целует, кружит языком по твёрдой горошине, и Лэйн кажется, что она сейчас обезумеет. Все чувства её на пределе, поводья контроля отпущены, осталось только желание — неимоверно огромное, размером с Сибирь.       Лэйн выгибается — кошка покорная; губы кусает, закрывает глаза. Обвивает Бориса ногами за талию, чувствует твёрдость у своего живота. Нет ни сомнений, ни колебаний — есть только он и только она, страсть их безумная, что рвётся наружу, будто живая.       Борис, от её груди оторвавшись, смотрит в глаза. В зрачках Лэйн столько покорности; просьбы порочной и жажды — не меньше. И он понимает, что больше не может сдерживаться, пусть прекрасно ведает, что обесчестить Лэйн совершенно неправильно, но искушение не знает границ.       Лэйн совсем обнажённая, как богиня из света и тени, из слабостей и смелостей, из уязвимостей и истинной силы, из нежности ангельской и страсти лукавой. Борис, словно заворожённый, глядит на неё.       — Что же вы медлите? — Одними губами Лэйн спрашивает. Её тонкие пальцы касаются шеи Бориса. Какие чувства он в ней вызывает, как заставляет трепетать! Затем плечи оглаживает, скользит по рукам, что по обе стороны от неё самой упираются, на них вены выступают замёрзшими реками. И так красиво это, так соблазнительно. Следом трогает грудь — она крепкая, а слева громко сердце стучит. Проводит по торсу, подбирается к брючному поясу — и стыдится, алым вспыхивает, взгляд отводит, но Борис, осторожно сжав подбородок, вынуждает снова смотреть.       — Что же вы медлите? — Он возвращает вопрос; голос хрипит.       Однако Борис не торопит, а лишь подталкивает, Лэйн — хозяйка момента, и попроси она прекратить, исполнил бы, каких сил оно бы ни стоило.       Лэйн цепляет пуговицу на клапане, осторожно достает из петли; за ней следующую, а душа вся дрожит — от страха и предвкушения. Сдвигает ткань льняную по бёдрам — Борис помогает, одежду скидывает; на равных теперь, нет оков.       В свете камина лежат они рядом, смотрят в глаза, утопая в белоснежных мехах.       Борис Лэйн целует, осторожно и трепетно, медленно скользит рукой по её бедру, ногу приподнимает, призывает обвить вокруг его талии. Тело её откликается на прикосновения, наполняется ещё большим желанием, кровь кипит и бурлит.       — Не бойся, — шепчет Борис; Лэйн согласно моргает.       Он касается её между ног — за гранью интимности. Лэйн вскрикивает, почти отпрянуть готовая, но взгляд Бориса будто её пригвоздил. Подаётся к ней ближе, в поцелуй увлекает, скользит языком по губе, толкается в рот, который Лэйн податливо приоткрывает.       Пальцем трогает её ласково, сначала по складкам лёгким поглаживанием, чтобы привыкла и осмелела. Лэйн расслабляется — это приятно, не больно совсем, разве что живот внизу тянет, но сладостно, и хочется больше, ещё и ещё. Ласка Бориса откровеннее делается — и целует он глубже, отчего Лэйн в рот его стонет. Она сама к руке льнёт, поддаётся, принимает охотно и только негромко охает, когда Борис нажимает у самого лона.       Даёт ей секунду — вдруг передумала? — но теперь Лэйн сама овладевает губами желанными. Борису это — призыв к действиям, осторожно и бережно, он проникает внутрь одним пальцем, там мокро и жарко, стенки плотно обхватывают.       — Не больно? — отстраняется и с тревогой спрашивает.       — Нравится. — Лэйн, глаза томно прикрыв, подаётся бёдрами ближе, чувствует глубже и стонет бестыже; замечательно всё-таки, что они здесь одни. — Целуйте же!       Борис повинуется, свободной рукой жмёт на затылок, в поцелуе к лицу прижимается, продолжает ласкать и в лоно толкает ещё один палец — на это Лэйн кусает ему губу.       — Негодница! — Он усмехается, после подсказывает: — Ты тоже можешь до меня дотронуться.       Лэйн не сомневается, ведома инстинктами, обхватывает тонкими пальцами плоть.       — Чуть сдвинь, вниз проведи, обратно вернись…       Она покорно делает: скользит по стволу твёрдому — движение щекочущим вышло, — вены очерчивает, чуть неумело ласкает — и в неумелость этой особая прелесть, своё искушение. Дыхание Бориса чаще делается, он всё сильней возбуждается, хотя куда больше, казалось бы, — и движения пальцев ускоряются, Лэйн громче постанывает, звуками желания её пошлыми зала полнится.       Вся эта неправильность и порочность обоим нравится: друг другу они поддаются и подставляются, целуются и в губы, и в шеи, и куда дотянутся. Слаще запретного плода не существует на свете, а чувства плотские берут верх над разумом, растворяя их в неистовой страстности.       Кожа алеет от жара — огня и желания; тела — у границы экстаза, на самом краю у пропасти, сорваться в бездну готовые. Друг друга они приручили, разгадали и поняли. Вздох, касание, взгляд — всё пропитано жаждой и голодом.       Дрожат они не от холода — от возбуждения. Лэйн обвивает шею Бориса руками, к себе ещё ближе притягивает, и губы снова находят губы в поцелуе жадном и требовательном. Она хотела бы в нём раствориться, стать частью его, забыть обо всём, навсегда здесь остаться.       Борис отвечает с той же пылкостью, потом целует Лэйн плечи и груди, прикусывает кожу, облизывает, оставляя на теле следы своего желания.       — Ты знаешь, чего я хочу, — шепчет ей на ухо хрипло и требовательно. — Если не остановишь сейчас…       Лэйн отвечает взглядом, полным готовности: отдать ему себя всю, без остатка, до капли; пусть покорит, овладеет, своей навсегда сделает. С ним бы она навечно осталась, принцессой сибирской стала, оставив Петербург прочтённой главой.       — Удобно тебе? — Борис укладывает Лэйн опять на спину, нависает над ней. — Не твёрдо на шкурах?       — Удобно, — она отвечает одними губами. — Пусть это будет второе желание.       Борис гладит шею тонкую, зацелованную — Лэйн в ответ перебирает пшеничные пряди, которые золотит огонь догорающий. И любуется: глазами его, словно небо ясное, лицом, как из камня высеченным, плечами широкими, руками сильными — какой же красивый, божество во плоти. Опускает ладони на скулы: целуйте опять!       И целует Борис, не отказывает, одновременно направляет себя между складками влажными. Он толкается осторожно и медленно, не торопится, хотя очень хочется овладевать с жаром и пылкостью. Лэйн сжимается, и волнуется, ногтями в плечи впивается, царапает кожу.       Поцелуй. Поцелуй. Поцелуй. Чтобы забылась она, чтобы боли не чувствовала, чтобы страхи отступили, чтобы сомнения рассеялись, если вдруг ещё есть. Проникает всё глубже, узкость её растягивает, стирает границы, заполняет собой. Лишь его Лэйн отныне, и сам он готов быть только её.       Страсть танцует тенями на стенах. Тела в одно сливаются, очертания их размываются, губы друг от друга не отрываются — неделимы они, связаны невидимой нитью, сотканной из желаний, страстей и нежностей.       Движения Бориса до болезненного медленные — страшно хоть чуть-чуть навредить. Лэйн навстречу ему выгибается, охает, пару раз всхлипывает, впивается пальцами в плечи. Поцелуями обжигается кожа — это клеймо. Стали они потребностью, необходимостью острой, лекарством от бренного мира.       Лэйн смелеет, льнёт всё ближе, прижимается крепче. Борис, чувствуя, что она не боится, чуть ускоряется, гладит шею, целует на грани безумия, и Лэйн стонет в губы его.       — Ты такая красивая, — шепчет он, оторвавшись от поцелуев. — Век бы смотрел.       Ответить Лэйн не успевает, Борис её за плечи обхватывает, на спину перекатывается, и теперь она прямо на нём. Телом движут инстинкты и сильные руки, которые прямо усаживают, — Лэйн, упираясь ладонями в крепкую грудь, выгибается, бёдрами движется вверх и вниз.       Огонь почти погас, оставив лишь слабые отблески; совсем крошечный язычок пламени за ними подглядывает: как аккуратные груди вздымаются в унисон с учащённым дыханием, как локоны на них ниспадают, как жадно и хищно следит за этим Борис, страшась хотя бы миг упустить.       Лэйн вдруг ощущает нечто совершенно новое, сильное, острое — чувство это овладевает ею, разливаясь от живота и повсюду, словно кипящая лава. Оно как узел тугой, как струна натянутая, готовая лопнуть в любой момент, как предчувствие неизбежности, чего-то, что перевернёт мир на голову с ног.       На лице Лэйн проступает растерянность, почти испуг. Она замедляется, почти останавливается, и Борис, вновь подмяв под себя, продолжает движения — теперь они чуть быстрее, сильнее и глубже. Губы Лэйн раскрываются, чтобы жадно воздух словить, но Борис закрывает их своим поцелуем.       Привычный мир гаснет совсем.       Друг в друге они растворяются. Не существует ни пространства, ни времени — лишь полёт их в бездну наслаждения невообразимого, лишь необъятное счастье, собой до краёв заполнившее, лишь дрожь, что приятно покалывает.       Угли догорают, негромко трещат, свет совсем тусклый, почти полумрак; а пальцы двоих переплетённые расставаться не смеют, тела словно срослись, навечно склеились, а они и не против, в общем-то, они друг друга наконец-то нашли.       Лэйн через время лёгонько Бориса в грудь подталкивает — в его медвежьих объятиях воздуха не осталось почти. Он послушно на спину перекатывается, но тут же притягивает Лэйн, заключает в кольцо сильных рук, как самое дорогое сокровище — вот ценность истинная, не в золотых она приисках.       — Как думаете, когда нас хватятся? — Лэйн легонько царапает Бориса в районе ключиц и устраивается у него на плече.       — Я думаю, время нам перейти на "ты". А что до возвращения домой… не раньше утра заметят; кажется, у них там воспоминаний вагон. — Он смеётся, заводит ей за ухо волосы и целует в лоб. — А я человек надёжный, думать о дурных моих намерениях уж точно не станут.       Лэйн хихикает и за поцелуем настоящим тянется, который получает мгновенно.       — Утром тихонько вернёмся, скажем, что снова гуляли, — никто не поймёт. И что дальше нам делать, тоже подумаем, но тебя теперь от себя не отпущу.       — А на охоту завтра пойдём? — Глаза Лэйн лукавым огнём загораются. — Мне нужен реванш.       — Охотница! — Борис встаёт, осторожно Лэйн придерживая, потом поднимает на руки, будто пушинку, и она с охотой льнёт к обнажённой груди, обвивая руками за шею. — Позже о реванше подумаем, сейчас хочу лишь тобой наслаждаться.       И несёт её, разомлевшую и растрёпанную, к лестнице на второй этаж, где расположена хозяйская спальня.       На Сибирь опускается зимняя звёздная ночь.