***

      — Три всадника, которые не были в патруле, успешно обороняли заставу. Их победа просто поразительна. Хотя ни один всадник не погиб в ходе атаки, — взгляд профессора Деверы устремляется на меня, — один всадник был тяжело ранен.       Нет. Отрицание резкое и быстрое. Ярость и ужас пульсируют в моих венах.       Профессор Девера поднимает руку и чешет левую сторону шеи, прежде чем отвести взгляд. — Какие вопросы вы бы задали?       Левая сторона шеи.       Прямо там, где находится реликвия Ксейдена, как будто мне нужны ещё доказательства.       С Мирой всё в порядке.       Но Ксейден…       Я не могу быть здесь. Невозможно быть здесь, когда я должна быть там. Нет никакой реальности вне моего пребывания там. Здесь ничего не значит. Не существует.       Я на ногах, моя сумка закинута на плечо, прежде чем я успеваю осознать, что иду к лестнице. Голоса зовут меня — беспокойство в одних, властность в других. Я их не слышу.       Только голос Тейрна в моей голове. Нет нужды отгораживаться от него, расшифровывать шевеление в моей груди, которое кричит, чтобы я ушла как можно быстрее, или бушующие эмоции, исходящие от него. Не тогда, когда они одни и те же.       Я смутно узнаю кого-то, кто бросает мне лётную куртку, смутно понимаю знаки отличия третьего курса и лицо, которое слишком похоже на Ксейдена. Всё, что я могу сделать, это кивнуть в знак благодарности, прежде чем я окажусь на спине Тейрна, пытаясь вспомнить, как дышать.       Небо темнеет к тому времени, как мы приземляемся в Сэмарре, и каждый дюйм моего тела болит. Восьмичасовой полет прошёл почти бесшумно под хлопаньем крыльев, быстрее, чем мы когда-либо летали. Мысли о Варрише и наказании, которое будет ждать меня по возвращении, только портят моё и без того скверное настроение.       Должно быть, именно из-за Тейрна у меня в животе образовалась пустота, и грудь словно сдавливается с каждым вдохом, когда на виду нет Ксейдена и Сгаэль.         Это всё Тейрн. А если нет? Насколько серьёзно ранен Ксейден?       Едва функционирующая логическая часть моего мозга говорит мне, что Сгаэль сказала бы нам, если бы Ксейдена не было... не стало. Что если бы смерть одного из нас четверых не была эффектом домино, я бы почувствовала его потерю так же сильно, как потерю собственной конечности.       Сгаэль, возможно, сказала Тейрну, что Ксейден жив, но пока я не прикоснусь к нему, пока не смогу сосчитать каждую золотую искорку в его глазах, я затаю дыхание.       Из-за атаки есть задержки в доступе к аванпосту, усиленная охрана оправдана, но изнуряет, когда каждое биение моего сердца кричит о Ксейдене. В воздухе витает настороженная, тревожная энергия, как будто на грани атаки в любой момент.       Целители и пехота размещены на аванпосте — безумие голубого и синего. Но никакого чёрного.       Нет, Ксейдена.       Должно быть облегчение от того, что я не вижу его лица среди множества лиц на станции сортировки, но в моей груди нет ничего, кроме страха. И в моём сознании этот затенённый потолок в моих Архивах тускнеет.       — Вайолет? — кричит Мира, выходя из северо-западной лестницы, которая, как я знаю, ведёт в их операционную. Никакой хромоты, никаких повязок, никакой крови, насколько я могу судить. С ней всё в порядке. Как и сказала Девера: ранен только один всадник, и это не Мира.       — Где он? — Я сдергиваю с головы лётные очки и, не сбавляя шага, засовываю их в сумку.       Она хватает меня за плечи, окидывая меня своим обычным осмотром. — Тебе не следует быть здесь до субботы.       — Скажи мне, где он? — Мой тон становится резче, а взгляд дико мечется, вглядываясь в каждое проходящее лицо.       — Ты не должна быть... — она, кажется, размышляет, прежде чем продолжить, её лицо становится мрачным, когда она вздыхает. — Он в своей комнате. Пришлось нести его по всем этим лестницам. Твой мужчина — причина, по которой у нас всё ещё есть аванпост.       Я киваю и отворачиваюсь от неё, не говоря больше ни слова.       Он не мой, не совсем.       Я благодарна, что Мира жива, благодарна, что мне не нужно беспокоиться о ней, но это чувство погребено под глубоким отчаянием, терзающим мою грудь.        Никто не беспокоит меня, когда я бегу по знакомому проходу в комнату Ксейдена. Я не бросаю взгляд на попытки восстановления, на мимолетную жалость или беспокойство на лицах, мимо которых я прохожу, на окровавленные ткани, которые несут целители.        Третий этаж, южное крыло, вторая дверь справа. Коридор в спальню Ксейдена остаётся длинным и пустым, непрерывным среди всего этого хаоса. Тишина заменила то, что могло быть голосами и смехом всего день назад.       Комната Ксейдена тёмная, магические огни создают лишь мягкую атмосферу, когда я тихо вхожу в защищённую комнату. Комната была превращена в импровизированный лазарет, чёрные простыни Ксейдена заменены на белые лазаретные, смеси из различных трав и медицинских принадлежностей праздно лежат у его окна. Меня передёргивает от кучи полотенец с красными пятнами у его двери и выброшенных чёрных простыней, которые затвердели от старой крови.       Ксейден лежит в своей кровати, простыни с него стянуты, а на лбу тонкий слой пота. На нём только свободные чёрные штаны, грудь голая, за исключением пропитанных кровью повязок на плече и руке. Во рту пересыхает.       Мне нужно знать, что он настоящий и живой, знать, что он всё ещё со мной.       Нужно. Прикоснуться. К. Нему.       Я отслеживаю его поверхностное дыхание с каждым шагом к нему. Каждый шаг исправляет ту неправильность, которую я испытала, когда часами не знала, жив ли он.       Облегчение ставит меня на колени. Я не знаю, где начинаются эмоции Тейрна и заканчиваются мои, и у меня нет сил, чтобы заботиться сейчас об этом. Ксейден выглядит таким мягким и уязвимым — не лидер крыла Ксейден, а человек, который принёс мне фиалки, чтобы я не была одна, когда проснулась, который оставался рядом со мной, пока последний яд вейнителя не покинул мой организм.       Я приму любое наказание, которому меня подвергнет Варриш, дважды, если это позволит мне снова увидеть здоровый, загорелый блеск Ксейдена.       Я тянусь в своих Архивах к щупальцам теней, когда мои пальцы находят их. Тени, кажется, трепещут в знак узнавания.       «Ксейден», — шепчу я в свой Архив, сжимая его руку. Он не просыпается, и я не слышу его в своём сознании. Но я чувствую его — нежнейшую ласку теней в моем сознании. Просто спящий, он, кажется, обещает. Всё ещё здесь. Просто усталый.       Он жив.       Я повторяю это в уме, пока мои лёгкие снова не начинают работать. Он жив.       Но его кожа такая горячая в моей руке, его щёки горят от лихорадки. Я достаточно часто бывала среди целителей, чтобы распознать пылающий огонь лихорадки в его ладони. Без сомнения, в его ранах заражение, и они просто оставили его здесь страдать в одиночестве.       Он жив, но он не в порядке. Данн, дай мне сил не развалиться сейчас.       Я оставляю спящую фигуру Ксейдена в его постели, утешаясь только тем, что чары будут охранять его, пока меня не будет. Нет места безопаснее, чем здесь, вероятно, на всём континенте. Никто не сможет добраться до него в его спальне. Никто — кроме меня.       Я возвращаюсь через несколько минут из личной ванной комнаты с дюжиной мокрых полотенец и принимаюсь за работу, повторяя то, что я видела, наблюдая за десятками целителей. Мой взгляд находит каждую рану, каждую ссадину и синяк.       Нежно, как голубь, я вытираю пот с его виска; мои пальцы смахивают влажные пряди волос с его лба. Что-то размыкается во мне, когда он, кажется, смягчается под моими пальцами, даже во сне. То, что осталось от логической стороны моего мозга, насмехается, что это реакция на влажную ткань и ничего больше.       Мои пальцы задерживаются в его волосах, и я прижимаю нежнейший поцелуй к его лбу. Потому что он живой, и всё, что я могу сделать, это не сгореть.       Я кладу влажные тряпки ему на лоб, грудь, запястья. Дыхание Ксейдена учащается, когда я приближаюсь к его ранам.       — Нет, — сонно ворчит он, отстраняясь от моего прикосновения. — Майри, я в порядке, — шипит он последний слог, когда я кладу холодный компресс ему на плечо.       Мои стены разрушительно низки, и я вздрагиваю при упоминании Лиама. Меня наполняет миллион эмоций, что подсознание Ксейдена всё ещё ищет Лиама в его моменты уязвимости. Всё ещё ищет его брата, брата, которого я у него украла.       — Герцог — придурок, — невнятно говорит Ксейден, не открывая глаз. — Надо было… сделать больше…       Он бросается в другую сторону. — Не твоя вина, — шепчет он, его голос силён, несмотря на боль и истощение. — Моя вина… — его голос, кажется, теперь приглушен, и его глаза трепещут, прежде чем он снова замолкает.       Его дыхание замедляется, когда сон снова находит его, и я снова остаюсь одна, размышляя о том, как много из прошлого Ксейдена я не знаю. Сколько он видел, через что прошёл, прежде чем мы встретились? Каждая часть меня просто хочет защитить его, обнять его, узнать его так хорошо, чтобы мне не пришлось гадать.       — Т-ты пахнешь, как она, — бормочет он, снова засыпая.       Повязки на правом плече и руке Ксейдена представляют собой отвратительную смесь красного и коричневого цветов. Инфицирована.       Гнев наполняет меня с такой силой, что я чувствую поток силы в кончиках пальцев, грозящий расколоть небо одним порывом. Где целители? Почему раненый всадник борется с лихорадкой и инфекцией в одиночку? Раненый всадник, спасший весь этот чёртов форпост?       Что сказал Ксейден много недель назад?       «Никто не хочет делить пространство с сыном Фэна Риорсона».       Ненависть, которую я чувствую, наполняет каждую клеточку моего тела — я сожгу каждого из них заживо.       Я закрываю глаза на мгновение, обещая множеству людей, которые позволили Ксейдену страдать, ничего, кроме невообразимой боли. Если он умрёт сегодня, я призову к ответу каждого из них.       «Мы составим отличную команду», — грохочет в моей голове голос Сгаэль, и я слышу одобрительное ворчание Тейрна. Полагаю, я больше не могу винить Тейрна за ярость и возмущение, пульсирующие во мне — связь между нами тихая, больше не пылающая неумолимой яростью, и, подозреваю, не была таковой уже некоторое время. Только гул беспокойства и, возможно, что-то вроде опасения.       Я осторожно разматываю грязные бинты с руки Ксейдена, кладу его голову себе на плечо, пока разматываю последние повязки с его плеч. Он лежит голый, его раны открыты и ужасны. Я внезапно наполняюсь сожалением о завтраке, который съела несколько часов назад.        Я принялась за работу по очистке его ран, благодарная за припасы, которые целители оставили ему ранее, и за мою печальную историю травм и переломов, которые я получала так часто. По крайней мере, это было полезно для чего-то.        Я нежна, как лепесток, осознавая каждый его прерывистый вдох, когда его тело реагирует на боль. Я так благодарна, что он без сознания, по крайней мере, на данный момент.       Час спустя я подтягиваю к нему кресло. Я уже сменила ему холодные тряпки, когда его дыхание снова стало поверхностным. Хотела бы я, чтобы Бреннан был здесь в миллионный раз за последние два часа, или чтобы моя печать была предназначена для исцеления, а не для уничтожения.       Он выглядит таким больным, таким призрачно-бледным, его лоб нахмурен от боли, его челюсть сжата от напряжения.       Я внезапно увидела перемену в Ксейдене после того, как я проснулась от яда вейнителя — решение, что на этот раз он сделает всё правильно. Больше никаких игр, больше никакого секса без чувств, больше никакого избегания того, кто мы есть.       Он сказал, что не позволит нам снова переспать, пока я не скажу ему эти три слова, но как мы могли быть вместе, имея столько секретов между нами? После того, как нас держали в неведении, как это делали мама и весь персонал Басгиата, как это делали папа и Бреннан.       Сколько хорошего мы могли бы сделать, если бы папа просто впустил меня? Я так устала от того, что меня держат на задворках жизненно важной информации, что со мной нянчатся, потому что Вайолет слабая, Вайолет сломленная, Вайолет — выше этого.       Но было ли справедливо возлагать на Ксейдена ответственность за ошибки моих родителей?       Он так много скрывал от меня, но он защищает не себя. Он защищает свой народ, наследие своего отца, все королевства, которые находятся в опасности из-за вейнителей и Наварры, которая стремится держать своих людей в неведении.       Может, мне не нужны все секреты революции. Мне не нужны мельчайшие подробности. Нет, если это будет стоить мне Ксейдена.       Я не хрупкая. Не обуза. Не для него.       Мысль о том, что у нас есть секреты друг от друга, всё ещё гложет меня, но, видя его таким, с рваным дыханием в рваных ранах, я думаю, что могу быть в курсе по принципу «по необходимости». По крайней мере, пока.       Боги, я потратила столько времени впустую.       Нет мира без Ксейдена Риорсона. Есть только здесь, сейчас, только подъём и падение его груди, только моё сердце в его ладонях. У него есть я, вся я. У него всегда была я. И он будет жить — потому что я верну ему эти слова.       «Ты будешь жить», — повторяю я сквозь нашу тихую связь, тени послушно извиваются в моем сознании. — «Ты должен жить».       Я провожу следующие несколько часов, проверяя бинты Ксейдена, меняя его холодные компрессы и молясь, чтобы грудь Ксейдена всё ещё поднималась и опускалась, когда я резко просыпаюсь. Я не поняла, что заснула, когда прерывистое дыхание Ксейдена разбудило меня.       Комната тёмная как смоль. Тени покрывают всё густым, тяжёлым смогом. Всё, что я слышу, это его напряжённое дыхание, звучащее болезненно и слишком быстро. Я рядом с ним через мгновение, его руки в моих через два.       — Ксейден, — шепчу я ему, прижимая его сжатые кулаки к своей груди. — Я здесь, Ксейден.       — Где он? — шепчет он, его голос вялый от сна. — Папа говорит, что мне нужно присматривать за детьми, пока он не вернётся. Теперь я лидер, но я не знаю, как быть лидером без него. — Он звучит пьяным от лихорадки, его признание так по-детски в его бреду. Я слепо протягиваю руку в темноте и обхватываю его лицо, прижимая нас нос к носу.       — Ты в безопасности, Ксейден, — шепчу я. — Все в безопасности благодаря тебе. Это просто кошмар.       — Папа! Папа, я здесь! — кричит он, отстраняясь от меня. Он тихо стонет, ударяя себя по раненому плечу. У Ксейдена перехватывает дыхание, и я чувствую, как он начинает дрожать под моими пальцами. — Они везут нас к нашим родителям, но я не понимаю.        — Что здесь делает этот дракон?       Мне плохо. Я знаю, чем закончится эта история. Я прижимаю его к груди, наплевав на раны, и чувствую, как плечи Ксейдена начинают содрогаться от тихих рыданий. — Папа, — шепчет он.       Я тянусь к нему в своём сознании, нахожу его тени в своих Архивах дикими и паникующими, как запертая змея, прыгающая от стены к стене, ища спасения. Я уговариваю его выйти из его воспоминаний, посылая всю любовь и свет, которые я могу собрать через нашу связь.       Я чувствую его пальцы на своей талии и в то же время наблюдаю, как рассеиваются тени, пока единственная темнота в комнате не становится темнотой середины ночи.       — Ви, — шепчет он моё имя, словно мольбу. Он отчаянно хватает меня, а я вытираю слёзы с его щёк, а потом и со своих.       — Я здесь, — наслаждаюсь я моментом, когда меня обнимает Ксейден после многих часов наблюдения за его слишком неподвижным телом. Я знаю, что ему всё ещё нездоровится, что это всего лишь кратковременное отключение сознания, прежде чем лихорадка неизбежно заставит его снова заснуть, но я возьму то, что смогу получить.       Его дыхание всё ещё быстрое, и я отстраняюсь от него, чтобы потянуться за одной из настоек, теперь, когда он проснулся, чтобы выпить её. Он издаёт звук неодобрения, когда я отстраняюсь от него, но принимает настойку одним глотком. Его глаза уже закрыты, когда я ставлю бутылку. — Ты пришла, — шепчет он, и на его губах играет тень улыбки.       — Всегда, — шепчу я, прижимаясь губами к его лбу, и его поверхностное дыхание снова выравнивается.         Должно быть, прошло несколько часов, когда я услышал стук в дверь. Устойчивый поток рассветного света начал просачиваться внутрь, и мягкий топот ног на верхнем этаже говорит мне, что не за горами утренние обязанности.       Мира нежно улыбается мне, когда я открываю дверь, неся поднос с едой и целительницу, которая выглядит так, будто предпочла бы быть где угодно, но не здесь. Седовласая целительница кивает в знак одобрения моей работы, обещая, что к полудню в Сэмарре будет восстановитель. Я морщусь от отвращения на её лице.       — Тебе нужно найти целителя, когда он прибудет, — инструктирую я Миру, когда целитель уходит, даже не прикоснувшись к Ксейдену. — Люди здесь позволят ему страдать — позволят ему умереть. К чёрту их. Этого не произойдёт, поэтому тебе нужно привести его к нам. Как можно скорее. Обещай мне.       Мой голос монотонен от усталости, и звучит он более требовательно, чем позволяет мне мой кадетский титул, чтобы говорить с лейтенантом. Мира, однако, не делает мне выговора. Она просто кивает, поджимая губы.       — Что? — спрашиваю я, едва отрывая взгляд от груди Ксадена. Вверх, вниз, вверх, вниз. Живой, живой, живой, живой.       — Я просто никогда тебя такой не видела, — отвечает она, озабоченно нахмурив брови. — Уходишь из академии без разрешения, ни капли раскаяния за то, что пропустила учебу. И всё из-за сына Фэна Риорсона...       — Ты же знаешь, он больше, чем это, — прерываю я, позволяя оставшейся части предложения замереть на языке. Он больше, чем это для меня. Я протягиваю руку, чтобы положить ладонь ему на грудь. Вверх, вниз, вверх, вниз. — Он не просто сын Фэна Риорсона. Он... он Ксейден.       Мира качает головой с легкой улыбкой, прежде чем погладить меня по плечу. — Полагаю, я не смогу убедить тебя и Тейрна вернуться в Басгиат, прежде чем вы вляпаетесь в ещё большее дерьмо?       Рычание Сгаэль в моём сознании отдаётся эхом ворчанию Тейрна. Намерение ясно.       Если бы я не прилетела тогда, был бы Ксейден всё ещё в тех же грязных повязках, всё ещё с трудом дышал бы из-за лихорадки? Я утешаюсь тем, что то, что я остаюсь, чтобы заботиться о Ксейдене, также означает, что Тейрн здесь, чтобы оказать некоторую поддержку Сгаэль. — Я не оставлю его.       — Очень хорошо, сестрёнка. Постарайся отдохнуть — тебя ждёт море боли, когда твой возлюбленный проснётся и ты полетишь домой.       Я начинаю расслабляться только тогда, когда на щеках Ксейдена появляется румянец, а его дыхание выравнивается, перестаёт быть болезненно поверхностным. Наконец, его лихорадка тоже спадает.       Я держу его в своих руках, слишком боясь выпустить его из своих рук. Боги знают, как я покину этого прекрасного мужчину через несколько дней, вернув его на форпост Сэмарры, чтобы он сражался на стороне войны, которая предпочла бы, чтобы он не выжил после своих ранений.       Я засыпаю, крепко обхватив его невредимую руку руками, опустив локти на кровать. Прикосновение пера к моей руке заставляет меня проснуться, и я без раздумий тянусь за кинжалом, готовая сражаться с тем, кто преодолеет защиту Ксейдена.       Но меня встречают тёплые ониксовые глаза с золотыми крапинками, сонная улыбка останавливает моё сердце. — Ты не спишь, — шепчу я, отпуская рукоять кинжала.       — Ты прекрасна, — хрипло говорит он, протягивая здоровую руку, чтобы коснуться распущенных прядей моей косы. Я не могу сдержать физическую реакцию своего тела на него — всё нагревается и распадается одновременно. Мне хочется одновременно забраться на мужчину, заползти к нему на колени и заплакать. — Ты не должна быть здесь.       — Они сказали, что ты ранен, а я не… я не думала. Не могла думать. Мы ушли без разрешения. И твои раны… ты был так ранен, — я не замечаю, как по моим щекам текут слёзы, пока большой палец Ксейдена не смахивает их, его лицо такое мягкое. — Как ты себя чувствуешь?       Ксейден едва заметно ухмыляется. — Как будто половина моего тела разорвана в клочья. Но всё в порядке, — он касается моей щеки. — Правда.       Его глаза остекленели, и я поняла, что он разговаривает с другой обеспокоенной женщиной в своей жизни, и он нахмурился. — Тебе не стоило рисковать своей жизнью ради меня, не с Варришем в твоём деле.       — Они просто оставили тебя здесь… — Я сглатываю тошноту, которая наполняет меня. — Умирать. Если бы я не попала сюда, если бы я не осталась…       Сгаэль, должно быть, подтвердила то, что я только что сказала, потому что он молчит, и выражение его лица мрачнеет.       Раздаётся стук в дверь. Восстановитель. Я практически бегу к двери, чтобы увидеть Миру и женщину с каштановыми волосами рядом с ней.       — Ви, это Лана. Она целительница из...       — Пожалуйста, входите! — Я прерываю её, чтобы схватить их обоих за руки и впустить через чары Ксейдена.       — Рада видеть, что ты снова с нами, Риорсон, — кивает Мира в знак приветствия. Ксейден кивает, его лицо принимает свою типичную маску безразличия.       Я не скучаю по напряжению его челюсти или по его морщинкам вокруг глаз. Боги знают, как ему больно.        Мира поворачивается ко мне, кладя ладонь мне на плечо. — Я не могу остаться, но зайди ко мне, прежде чем вернёшься домой, ладно?       Мы с Ланой переходим к кровати Ксейдена, где он теперь сидит прямо.       — Сын Фэна Риорсона, я полагаю? — Лана слегка улыбается, её глаза насмешливы, но не осуждающи. Он медленно кивает, как будто это проверка. — Я слышала, ты спас весь этот форпост от летунов. Молодец.       — Просто делаю то, что нужно сделать, чтобы защитить Наварру, мэм. — Я смотрю на него, мои мысли перемещаются к тому, каким человеком должен был быть Фэн Риорсон, чтобы воспитать сына, который инстинктивно скатывается к формальностям. Воспоминания о безумном Ксейдене, кричащем об отце всего несколько часов назад, наполняют меня горем.       — Да, ну. — Она начинает разматывать бинты Ксейдена, её прикосновение было крепче моего — на его лице не отразилось ни капли боли. — Я никогда не соглашалась с тем, как они обращались с вами, дети, — продолжает она. — Моя сестра вышла замуж за богатого человека в Аретии. Я навещала её так часто, как могла, пока — ну, пока не увидела то, что Наварра хотела скрыть от нас, скажем так?       «Она знает?» — мысленно шепчу я Ксейдену, но его щиты подняты высоко и широко.       Лана снимает последние бинты, обнажая сморщенные раны, ярко-красные от ключицы Ксейдена до локтя. Я вздыхаю с облегчением, что, кажется, инфекции меньше, чем вчера. Я сопротивляюсь желанию отвести взгляд.       — У тебя была хорошая медсестра, — улыбка Ланы становится шире, и она подмигивает мне. — Я знаю, что не принято обсуждать такие вещи, но… — она делает паузу, проводя пальцем по ране Ксейдена, чтобы осмотреть сморщенную рану. — Твой отец был хорошим человеком. Он был хорошим отцом для тебя?       Я вижу конфликт в его глазах — ответ, который вдалбливали ему с момента восстания, и правду. Мне так врезалось в память, что Фэн Риорсон был безумцем и предателем, что мне всё ещё было трудно представить его героем — ещё труднее представить его отцом. Но то, как глаза Ксейдена мерцают любовью и печалью — я знаю его ответ, даже если он его не даёт.       Каштановолосая чинительница похлопывает его по руке, качая головой. — Я понимаю твои колебания. Возможно, настанет время, когда ты сможешь говорить о своём отце без страха. Держись за свою девочку, сейчас будет немного больно.       К моему удивлению, он делает именно это: просовывает свои пальцы в мои, целует мои костяшки и позволяет мне, не в первый раз за сегодня, увидеть его уязвимым. Лана шьёт Ксейдена стежок за стежком. Его руки трясутся в моих, и он потеет к тому времени, как она отступает, похлопывая по посеребренной линии.       — У тебя будет довольно неприятный шрам, — комментирует мастерица, любуясь своей работой. — Но я слышала, что девушки любят шрамы. — Ксейден издаёт звук, который напоминает мне хохот Тейрна.       — Спасибо, Лана, — маска безразличия сползла с лица Ксейдена, его глаза опустились после тяжелого сеанса починки.       — Продолжай бороться, парень, — Лана похлопывает Ксейдена по руке. — У тебя больше сторонников, чем ты думаешь. — Она уходит, не сказав больше ни слова.       Я наполняюсь удивлением, когда Лана выходит. Сколько ещё тех, кто знает, что Наварра борется — ну, избегает — проигрышной битвы? Сколько людей там может быть, готовых сражаться?       Мои глаза находят Ксейдена, смотрящего на меня сквозь длинные, трепещущие ресницы. Он тянется ко мне, и я иду к нему, обхватываю его пальцы своими и целую его ладонь. Он двигается в сторону своей здоровой стороны, и я проскальзываю в его кровать рядом с ним, укладываясь на его сторону, моя голова на его груди.       — Ты беспокоилась обо мне, — шепчет он, словно это откровение, словно никто не заботился о нём уже очень-очень долго. Будто забота о нём — это величайший дар, который я могла ему сделать. Мои глаза внезапно увлажняются, и я очень нежно, очень нежно тянусь и целую его в губы. Он смахивает мои слёзы большим пальцем, прежде чем положить ладонь мне на щёку, и я чувствую себя такой же разорванной и уязвимой, как и он час назад.       — Я была в ужасе. Ты выглядел мертвым, и всё, о чем я могла думать, это о том, сколько времени я потратила впустую, сражаясь с тобой, — признаюсь я ему в грудь, избегая его взгляда. — Я больше не буду этого делать. Мне не нужно знать все твои секреты, Ксейден. Мне просто... нужен ты.       Я колеблюсь, подталкивая себя, чтобы посмотреть на него. — Пока. Не нужно знать, но только пока.       — Пока что, — обещает он, кивнув.       — Прежде чем мне придётся вернуться, Ксейден... я должна сказать тебе...       — Нет, — мягко перебивает он, и на его лице появляется что-то милое, достаточно интимное, чтобы заставить мои щёки покраснеть.       — Не сейчас. Когда ты снова скажешь мне эти три слова, я хочу кончить для тебя, Ваоленс. Телом и душой. Я хочу нас — диких и... — он колеблется, приподнимая бровь, глядя на свою раненую руку, — мобильных.       Я смеюсь, и он ловит мой смех поцелуем, прижимая меня к себе. Его дыхание снова становится глубже, наступает истощение от починки. Проходит так много минут, что я думаю, не уснул ли он, совершенно довольный тем, что я проведу оставшиеся мне несколько часов покоя, прижавшись к его груди.       — Но знай, что я чувствую то же самое и даже больше, — шепчет он, снова засыпая.