Враг

      Кэб покачивался на ухабах мостовой. За окном проплывали фасады Мэйфэра — один краше другого, с чугунными балконами и освещёнными парадными. Чем ближе к месту назначения, тем богаче становилась отделка и тем реже попадались прохожие: в этих кварталах ходить пешком считалось почти неприличным.       Чуя сидел, уставившись в темноту за окном. Пальцы выбивали нервную дробь по колену.       Он ненавидел званые вечера. Ненавидел костюмы, которые жали под мышками. Ненавидел светские разговоры, в которых что ни слово, то ловушка. И больше всего ненавидел то, что сейчас вынужден был ехать на один из них в компании человека, которого хотел придушить ещё неделю назад.       Дазай сидел напротив, вытянув ноги и заняв непропорционально много места для человека своей комплекции. Выглядел он, надо признать, безукоризненно: тёмный фрак, белый галстук. Даже волосы уложены, что вообще нонсенс для Дазая.       — Прекращай нервничать, — заметил Дазай.       — Я не нервничаю.       Чуя заставил себя сесть спокойно. Не помогло — пальцы тут же потянулись к воротнику. Акико завязывала ему галстук по всем правилам, но сейчас казалось, что ткань душит.       — Не понимаю, чего бояться человеку, который женился на эфирном воре, — добавил Дазай легко, почти весело.       На мгновение Чуя всё-таки сел идеально ровно. Его будто ударили под дых.       Звуки улицы — цокот копыт, далёкий смех, скрип колёс — всё отодвинулось куда-то на задний план. Зато Дазай остался ближе некуда.       — Что ты сказал? — голос Чуи прозвучал глухо.       — Ты прекрасно слышал.       Кэб качнулся на повороте. Накахара вцепился в край сиденья.       — Откуда ты...       Дазай пожал плечами с той беззаботностью, которая всегда предшествовала чему-то неприятному:       — Когда двое человек, которых я знаю с пятнадцати, внезапно женятся, хотя их всегда связывала исключительно дружба, это не может не вызвать вопросов.       — И ты решил покопаться.       — Я решил понять, — уточнил Дазай.       Накахара молчал. В груди нарастало знакомое желание ударить что-нибудь, желательно — лицо напротив.       — Сначала я узнал, что чуть больше, чем за полгода до свадьбы, умер отец Йосано, — продолжил Дазай, загибая пальцы. — Потом, что примерно в то же время начались кражи. А ещё Акико вдруг стала писать для Мори гораздо активнее.       — Она всегда...       — Не так много, — Дазай покачал головой. — Я знаю, что она обязательно вставляет ссылку на «доктора А.» как свою скрытую подпись. Мори ни на кого не ссылается в подобном формате.       Кэб проехал мимо особенно яркого фонаря. Свет на мгновение залил салон, высветив лицо Дазая — сосредоточенное, почти хищное.       — А потом, — продолжил он, — вора объявили мёртвым. И буквально через три недели — ваша свадьба. Скромная, без лишнего шума. После этого Акико перестаёт писать для Мори и начинает публиковаться в суфражистских журналах. — Он усмехнулся. — Там, насколько я знаю, гонорары скромные. Значит, деньги ей больше не нужны. То есть, долги закрыты. Как-то слишком много совпадений, не находишь?       Тишина. Осаму откинулся на спинку сиденья, явно довольный собой и впечатлением, которое производила его дедукция.       — Не переживай. Я не собираюсь никому рассказывать. Акико даст этому городу намного больше, чем чьи-то фамильные серьги.       Дазай замолчал. На секунду его взгляд утратил ту наигранную весёлость, с которой он перечислял улики. Он отвернулся к тёмному окну, где в мутном стекле отражался лишь его призрачный силуэт, и тихо добавил:       — И, честно говоря... Я рад.       Чуя нахмурился, инстинктивно ожидая подвоха.       — Чему? Тому, что у тебя теперь есть на нас компромат?       — Тому, что вы не потеряли друг друга, — Дазай слегка повёл плечом, по-прежнему не глядя на собеседника. — Одиночество в этом городе — паршивая штука, Чуя.       Накахара хотел что-то ответить, но кэб начал замедляться. За окном показались кованые ворота, за ними — подъездная аллея, освещённая десятками факелов. У парадного входа толпились гости в вечерних нарядах.       — Мы на месте, — сказал Дазай, поправляя манжеты. — Готов к светскому рауту?       Чуя посмотрел на особняк, на сияющие окна, на силуэты людей за стеклом.       — Нет, — честно ответил он. — Но когда это меня останавливало.

* * *

      Внутри было ещё хуже, чем Чуя ожидал.       Бальный зал утопал в свете сотен свечей. Хрустальные люстры бросали радужные блики на позолоченные карнизы, на шёлковые обои, на обнажённые плечи дам в бриллиантах. Воздух был тяжёлым от духов, пудры, сигарного дыма и чего-то сладковато-приторного — то ли шампанского, то ли опиума, то ли того и другого вместе.       Гости выглядели неприлично богатыми.       Это был тот сорт богатства, когда человек уже не осознавал своей степени оторванности от мира. Перстни размером с перепелиное яйцо. Платья, на которые ушло больше ткани, чем на парус среднего корабля. Смокинги, сшитые так идеально, что им впору быть второй кожей.       И все, абсолютно все гости — пьяны.       Не слегка навеселе, как подобает приличному обществу после третьего бокала. Нет. Это было то густое, вязкое опьянение, когда язык уже не слушается, а глаза блестят лихорадочно и бессмысленно. Женщина у колонны хохотала так, что у неё тряслись перья в причёске. Двое мужчин в углу спорили о чём-то, размахивая руками и расплёскивая вино на ковёр. Кто-то уронил бокал, но никто даже не обернулся на звон.       — Очаровательно, — пробормотал Чуя.       — Добро пожаловать в высший свет, — отозвался Дазай. — Смотри.       Он кивнул в сторону дальнего угла зала.       Там, в окружении восторженной толпы, стоял человек, которого невозможно было не узнать. Высокий, грузноватый, с копной каштановых волос и лицом, которое газеты воспроизводили с завидной регулярностью. Оскар Уайльд жестикулировал широко, театрально, его голос разносился над шумом толпы — густой, бархатный, явно привыкший к вниманию.       — За мной, — бросил Дазай и двинулся сквозь толпу.       Чуя последовал за ним, стараясь не задевать никого локтями. Один раз ему наступили на ногу, другой — едва не облили шампанским. Он чувствовал себя уличным котом, случайно забредшим в ювелирную лавку.       Они почти добрались до цели, когда Уайльд их заметил.       Его лицо озарилось.       — Осаму! — воскликнул он с такой радостью, будто встретил потерянного брата. — Осаму Дазай, неужели это ты?       И прежде чем кто-либо успел среагировать, Уайльд преодолел разделявшее их расстояние и буквально повис на шее у Дазая. Объятие было крепким, долгим и бессовестно фамильярным. Несколько голов повернулось в их сторону.       — Оскар, — сдавленно произнёс Дазай, — я тоже рад тебя видеть, но...       — Молчи, молчи, дай мне насладиться моментом! — Уайльд отстранился, но продолжал держать его за плечи. — Сколько лет, сколько зим! Я думал, ты умер! Я оплакивал тебя!       — Очевидно, недолго, — сухо заметил Дазай.       — Месяц! Целый месяц! — Уайльд прижал руку к груди.       Вблизи Оскар напоминал райскую птицу. Нелепо огромную, громкую и пьяную райскую птицу, если конкретизировать. Меховая накидка на одно плечо, три огромных разноцветных перстня и упрямое намерение чуть ли не залезть на Дазая заставили Чую усомниться в их новом информаторе. Если добавить ко всему абсурдно высокий рост Уайльда и шаткую походку, то дело и вовсе приобретало поганый оборот.       — Так, — вмешался Накахара, косясь на Дазая, — насколько, говоришь, вы были близки?       — У всех свои ошибки молодости, — прокряхтел Осаму. Помимо рослости Оскара отличала редкая плечистость. Держать такого человека — задачка не из простых.       Уайльд повернулся с таким видом, будто только сейчас заметил присутствие Накахары. Взгляд скользнул сверху вниз, задержался на лице, на костюме, на ботинках.       — А это кто? — спросил он у Дазая, не понижая голоса. — Твой новый... компаньон?       — Коллега, — отрезал Чуя.       — Ах, коллега, — Уайльд произнёс это слово так, будто оно было эвфемизмом для чего-то неприличного. — Не люблю коллег и разговоры о работе на приёмах. Вечеринки — для веселья!       — Это важно, — настаивал Дазай. — Орден часовой башни...       — Ску-ука! — Уайльд всплеснул руками так, что чуть не сбил бокал у проходящего мимо официанта. — Невыносимая, унылая, тоскливая скука! Нет, нет, нет!       Он снова повернулся к Дазаю, и взгляд его стал придирчивым.       — Кстати, Осаму, что это на тебе надето?       — Фрак.       — Я вижу, что фрак. Но какой фрак! — Уайльд начал обходить его кругом. — Чёрно-белый, ты прям как на похороны. Не нашлось ничего повеселее?       Он остановился, прижав пальцы к вискам с таким страдальческим видом, будто внешний вид Дазая причинял ему физическую боль.       — Ещё и белый галстук... Я же учил тебя, если на приёме не будет королевы, надевать следует чёрный!       Чуя почувствовал, как его терпение начинает трещать по швам.       Они приехали сюда за информацией. За зацепкой, которая могла бы вывести их на «Орден часовой башни» — организацию, которую Дазай подозревал в причастности к убийствам. А вместо этого они стоят посреди бального зала и слушают лекцию о моде от человека, который едва держится на ногах.       — Послушайте, — начал Чуя, делая шаг вперёд, — мы не за этим...       Где-то в глубине дома раздался грохот.       Все замерли.       Потом — крики. Топот множества ног. Звон разбитого стекла.       — Полиция! Всем оставаться на местах!       В парадную дверь хлынули констебли в форме. Синие мундиры, начищенные пуговицы, дубинки наготове. Впереди шёл сержант — Чуя узнал его, это был Миллер из Вест-Эндского отделения.       Зал взорвался паникой. Дамы визжали, мужчины ругались, кто-то пытался бежать и тут же оказывался схвачен за локоть.       Чуя похолодел.       Он ничего не знал об этой облаве. Никто в Ярде не предупреждал, не намекал, даже не упоминал о планах на вечер. А это значило только одно: либо операцию готовили в строжайшей тайне, либо...       — Нам нужно уходить, — прошипел он, хватая Дазая за рукав.       — Согласен, — Дазай уже двигался к дальней двери. — Если тебя здесь увидят...       — Будет много вопросов.       — И мало приятных ответов.       Они протиснулись сквозь толпу, пользуясь суматохой. Констебли были заняты: они окружили Уайльда, который стоял посреди зала с видом оскорблённой невинности и что-то говорил, размахивая руками.       — За разврат и неподобающее поведение! — донёсся голос сержанта. — Вы арестованы, мистер Уайльд!       — Арестован? — Уайльд расхохотался. — На каком чёртовом основании? Вы знаете, как меня уговаривали здесь появиться?!       Чуя и Дазай уже были в коридоре. Потом — на лестнице. Потом — в дальней комнате второго этажа, где пахло пылью.       Окно поддалось с третьей попытки. Чуя высунулся наружу, оценивая расстояние до земли.       — Невысоко, — сказал он. — Справимся.       Дазай уже перекидывал ногу через подоконник.       — Старшим нужно уступать?       — Заткнись и прыгай.       Они приземлились в кусты — колючие и мокрые от вечерней росы. Чуя выругался сквозь зубы, выпутываясь из веток. Дазай умудрился приземлиться почти элегантно, лишь слегка испачкав брюки.       Через сад, через ограду, на соседнюю улицу. Только там, в тени — между фонарями — они наконец остановились отдышаться.       — Что это было? — выдохнул Чуя. — Я ничего не знал об облаве.       — Очевидно, не ты один, — Дазай прислонился к стене, восстанавливая дыхание. — Либо это спонтанная операция, либо...       — Либо кто-то хотел заткнуть Уайльда раньше, чем он успеет кому-то проболтаться.       Повисла тишина. Вдалеке слышались свистки констеблей и стук копыт полицейских экипажей.       — Ну что ж, — сказал Дазай, — по крайней мере, вечер не был напрасным.       Чуя уставился на него.       Дазай сунул руку во внутренний карман фрака и вытащил небольшую книжицу в кожаном переплёте. Тёмно-зелёная обложка, потёртые уголки, закладка из шёлковой ленты.       — Откуда это у тебя? — Чуя моргнул.       — Оскар сунул мне в карман, — Дазай повертел книжку в пальцах. — Пока висел на шее и оплакивал мою мнимую смерть.       — Что?..       — И ещё кое-что. — Дазай поднял взгляд, и в его глазах блеснуло что-то похожее на восхищение. — От него ничем не пахло. Никакого алкоголя, Чуя. Ни капли. И зрачки — обычные, не расширенные. Ни опиума, ни эфира, ни-че-го.       Чуя медленно осознавал услышанное.       — Он был трезв?       — Как стёклышко, — подтвердил Дазай. — Наш дорогой Оскар разыграл весь этот спектакль, зная, что за ним придут. Возможно, он и про наблюдение знал.       Накахара посмотрел на книжку в руках Дазая. Потом — на особняк вдалеке, где всё ещё мелькали огни и суетились констебли.       — Сукин сын, — сказал он невольно с уважением.       — Гений, — поправил Дазай. — Не путай.       Он раскрыл дневник на первой странице. В свете далёкого фонаря Чуя разглядел убористый почерк, даты, какие-то имена.       — Ты думаешь, это совпадение? — спросил Чуя, когда они отдышались в переулке.       — Нет, — Дазай смотрел на особняк. — Кто-то знал, что Оскар может всё рассказать. И решил заткнуть его раньше времени.       — Но мы же получили дневник...       — Потому что Оскар умнее их, — Дазай усмехнулся.

* * *

      Тюрьма Рединг встречала гостей запахом сырости и чувством застоявшейся безнадёжности. Коридоры были узкими, потолки — низкими, а свет из редких окон едва пробивался сквозь толщу решёток и многолетней грязи.       Надзиратель шёл впереди, позвякивая связкой ключей. Шаги гулко отдавались от каменных стен.       — Десять минут, — буркнул он, не оборачиваясь. — Не больше.       — Разумеется, — отозвался Дазай.       Одиночная камера находилась в конце коридора. Маленькая, не больше чулана. Деревянная койка, привинченная к стене. Ведро в углу. Узкое забранное прутьями окно под самым потолком.       За решёткой сидел человек, которого Дазай едва узнал.       Оскар Уайльд похудел. Щёки ввалились, под глазами залегли тени. Волосы, ещё недавно уложенные с щегольской небрежностью, теперь висели тусклыми прядями. Тюремная роба сидела мешком на некогда внушительной фигуре. Дазай помнил его другим: громким, ярким, заполняющим собой пространство. Сейчас Оскар казался меньше. Не физически — будто часть его уже стёрлась.       Но глаза остались прежними. Живыми, насмешливыми, с той искрой, которую не могли потушить ни камера, ни приговор.       — Осаму, — Уайльд поднялся с койки. Двигался он медленнее, чем раньше. — Я знал, что ты придёшь. Хотя надеялся, что принесёшь что-нибудь более полезное, чем своё общество. Бутылку бренди, например.       — Боюсь, надзиратели не одобрили бы.       — Надзиратели не одобряют ничего, что делает жизнь сносной. — Уайльд опустился обратно на койку и кивнул на решётку. — Подойди ближе. Здесь стены имеют уши, но уши эти, к счастью, глуховаты.       Дазай шагнул к прутьям. Между ними осталось едва ли полметра.       — Я прочёл дневник, — сказал он тихо.       — И?       — И теперь понимаю, почему ты так старательно изображал опустившегося декадента.       Уайльд усмехнулся. Просто привычка, тень былой манерности без настоящего веселья.       — Орден часовой башни, — произнёс он, словно пробуя слова на вкус. — Звучит почти романтично, не правда ли? Тайное общество, благородные цели, моя дорогая тётушка Агата...       Уайльд вздрогнул при упоминании имени.       — Леди Кристи? — в голосе Дазая прозвучало сомнение.       — Она самая, мы троюродные, но родственники, — Уайльд повернул голову, и свет из окна упал на его лицо, высветив морщины, которых Дазай раньше не замечал. — Тётушка была увлечена идеями социального дарвинизма. Она хотела проверить, можно ли направлять развитие общества через... контролируемый страх.       Тишина. Где-то в глубине тюрьмы кто-то кашлял — надрывно, мокро.       — Шумиха вокруг Потрошителя, — продолжил Уайльд, — заставила Скотланд-Ярд реформироваться. Появились новые методы расследования, новые люди, новое финансирование. Страх перед убийцей протолкнул проект по освещению улиц в бедных районах — тот самый, который годами пылился в ящиках парламента. Уайтчеппел, — он хмыкнул, — ты бы не узнал Уайтчеппел сейчас. Чище, светлее, безопаснее. Меньше притонов, больше нормальных ночлежек.       — И всего-то ценой нескольких жизней.       — Пяти, — уточнил Уайльд. — Пять женщин, которых никто не искал бы, если бы не письма в газеты. Пять женщин, чьи смерти изменили город больше, чем любой закон, любая реформа, любая петиция. — Он помолчал. — Орден считал это... приемлемым обменом.       Дазай молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но пальцы, сжимавшие прутья решётки, побелели.       — А ты? — спросил он наконец. — Ты так тоже считал?       Уайльд ответил не сразу. Он смотрел на свои руки — когда-то холёные, а теперь потрескавшиеся от тюремной работы.       — Сначала — да, — признал он. — Я был молод. Амбициозен. Мне нравилось быть частью чего-то большого, чего-то тайного. Нравилось знать то, чего не знают другие. — Пауза. — А потом я увидел фотографии с мест преступлений. Мэри Келли... Ты видел, что они сделали с Мэри Келли?       — Видел.       Её видел весь Лондон. Строго говоря, до Мэри никто и не задумывался о необходимости фотографировать место преступление, поэтому можно сказать, что мисс Келли впечатлила саму систему.       Изуродованное лицо. Опустошённая брюшная полость. Вспоротое горло.       — Тогда ты понимаешь. — Уайльд закрыл глаза. — После этого я начал отдаляться. Постепенно, осторожно. Нельзя просто выйти из Ордена, но можно стать... бесполезным. Безопасным. Кем-то, кого не воспринимают всерьёз.       — Скатывающийся декадент, — повторил Дазай свои же слова.       — Именно, — Уайльд снова открыл глаза, и в них блеснуло что-то похожее на горькое веселье. — Что может сделать любитель опиума, который не помнит, какой сейчас день? Это была моя лучшая роль, Осаму. Жаль, критики не оценили.       Снаружи, за толстыми стенами, пробили часы. Время утекало.       — Два года, — сказал Уайльд. — Таков приговор. Два года каторжных работ. — Он пожал плечами, и жест вышел почти беззаботным. — Я переживу. А потом — Франция. Париж. Там меня ещё помнят как писателя, а не как скандалиста.       — Если доживёшь.       — Если доживу, — согласился Уайльд. — Но тётушка не стала бы тянуть, если бы решила всерьёз избавиться от меня. Значит, шанс есть.       Дазай отступил от решётки. В коридоре послышались шаги — надзиратель возвращался.       — Я докопался до истины, — сказал он тихо, так тихо, что Уайльд едва расслышал. — Они владеют половиной газет Лондона. Если я попытаюсь опубликовать это сейчас, Орден просто уничтожит тираж. И пару человек заодно. Я не могу рисковать. Не только собой.       Уайльд кивнул. Он понимал.       — Тот твой коллега?       — И ты.       — Я уже в безопасности, — Уайльд обвёл рукой камеру. — Видишь? Четыре стены, решётка, надзиратели. Лучшая защита — быть там, где тебя уже наказали.       — Оскар...       — Иди, — Уайльд махнул рукой, и жест вышел почти царственным, несмотря на обстановку. — Делай то, что должен. Я своё уже сделал.       Надзиратель появился в конце коридора.       — Время вышло.       Дазай бросил последний взгляд на человека за решёткой. Уайльд уже отвернулся к окну, к той узкой полоске серого неба, которая была его единственным видом на ближайшие два года.       — Я напишу, Оскар.       — До свидания, Осаму. — Голос из камеры прозвучал глухо, устало. — В следующий раз всё-таки принеси бренди.       Чуя ждал у ворот тюрьмы. Когда Дазай вышел, он молча протянул ему фляжку.       Дазай отпил, поморщился.       — Плохой виски.       — Всё, что было в пабе.

* * *

      Британский музей в этот час был почти пуст.       Дазай стоял у служебного входа, держа в руках свёрток в коричневой бумаге. Внутри — дневник Уайльда, копии документов, схема связей между членами Ордена. Всё, что он собрал за месяцы расследования.       Рядом, переминаясь с ноги на ногу, ждал молодой человек в очках — младший архивариус, с которым Дазай познакомился ещё во времена работы в Ярде. Должок за одно деликатное дело, которое лучше было не вспоминать.       — Вы уверены? — спросил архивист, косясь на свёрток.       — Абсолютно.       — Десять лет — долгий срок. Я могу не… — он запнулся. — Могу не работать здесь через десять лет.       — Тогда передашь инструкции преемнику, — Дазай протянул ему свёрток. — Анонимное хранение. Вскрыть и опубликовать не раньше тысяче девятьсот шестого года.       К тому времени следы остынут, свидетели состарятся, а Орден... может быть, Орден ослабнет. Или распадётся. Или просто станет неважен.       Дазай смотрел, как архивариус уносит свёрток. Четыре года работы. Четыре года одиночества, пряток от полиции, поисков и постоянных переездов.       И всё это — в пыльный архив. На десять лет. Может быть, навсегда.       Что-то внутри сжалось. Не от жалости к себе — он давно отучился себя жалеть. Скорее... от пустоты. Будто вместе с бумагами он оставлял здесь нечто важное, часть себя, если угодно. Или просто то, чем он жил несколько лет, если уж не говорить эзоповым языком.       Развернувшись, Осаму пошёл прочь. Потом долго стоял на ступенях музея, глядя на Лондон. Где-то там леди Агата Кристи пила чай в своём особняке. Где-то там члены Ордена обсуждали свои дела. Где-то там Уайльд сидел в камере, расплачиваясь со своей совестью.       А он, Осаму Дазай, прятал улики в архиве. Потому что был недостаточно силён. Недостаточно влиятелен. Недостаточно храбр.       Или, может быть, просто недостаточно безумен, чтобы пожертвовать всеми ради правды.       Вокруг всё ещё шумел Лондон. Город, ради которого убивали, ради которого лгали, ради которого приносили жертвы — и который ничего об этом не знал. Десять лет. Может быть, этого хватит. А может быть — нет.       Но это будет вовсе не его история.