21

Поутру Монику разбудило не чувство, что земля ушла из-под ног и нужно судорожно раскрывать глаза и бежать, а, на удивление, стук с дверь. Звук за окрашенной в кобальт древесиной вдруг замолчал, а в комнату осторожно зашёл Готтфрид. Странно, но именно ему Ника доверяла больше всех тут. Он был ее созерцательным покровителем и оппонентом одновременно. Может, он не казался таким всевластвующим и иногда даже ей казалось, что они отчасти в одной лодке, ведь это его работа. И почему-то на все сто она была уверена, что работа эта ему не нравится, а вот про Винсента дева бы такого не сказала. Словно он получал удовольствие от того что делал, а она еще и малой части его деяний не видела. — Вас очень просят спуститься вниз и позавтракать с синьором, — он увидел лицо Моники, что миролюбивым назвать было бы сложно. — Я также буду за столом, — добавил он. Тогда Ника передернула плечами и, однако, все-таки согласилась. Лениво встав с кровати, девушка зашагала за Готтфридом. Все эти дни на ее руке была зелёная резинка для волос, та решила по дороге завязать рыжую копну в хвост. Они быстро спустились по винтящейся лестнице и оказались в столовой. За столом сидел незнакомец, которого Моника в своих мыслях прозвала Мутным. Так вот, он разрезал небольшую булочку, такими завтракает огромная часть населения Италии. Также за столом сидел Винсент и с нескрываемым удовольствием поедал что-то из своей пластиковой коробочки для завтраков. Мутный бросил на Нику озадаченный взгляд. После уголки его губ приподнялись. Она же это заметила и опустила глаза, садясь на стул, что отодвинул для нее Готтфрид. Пока дева приступила к еде и старалась глядеть лишь в свою тарелку, на ней держался взгляд Мутного. Тот даже есть остановился, Монику это напрягало и она все же приподняла голову и в тот же миг мужчина заговорил. — Не пройтись ли тебе сегодня по этому дому? Я много могу тебе рассказать и показать, — сказал он, отпустив столовые приборы. В его интонации Ника отдаленно слышала принуждение, определенно слышала. — Я хотела бы сделать это самостоятельно. Ну, знаете, наедине со своими мыслями, — ответила дева. — Я могу предположить, что сама ты не сможешь познать много должным образом, — протянул Мутный. Только сейчас Ника заметила переход к ней на «ты», от этого чувство отторжения и претензии к его неуважению в красивой обёртке усиливалось. Создавалось ощущение, что ее попросту водят вокруг пальца. — Я понимаю, что могу ошибаться, но не стоит ли в этом дать синьорине волю и пустить погулять самостоятельно? А после можно будет помочь узнать что-то более занимательное, — вдруг включился в беседу Готтфрид. На него косо смотрел Винсент и Мутный, ибо его мнения не спрашивали. Но мигом взгляд Мутного сменился на понимающий, снисходительный и мягкий, словно он что-то разгадал из завуалированных слов Готтфрида. — А если синьорина не против, может и так, — ответил он, на что получил благодарный взор Готтфрида. В тот момент Ника совсем запуталась в том, кто есть кто, однако результат разговора ее устроил и это имело самый большой вес сейчас, в отличии от запутанных догадок. Молча она продолжила завтрак, хотя никакой еды уже не хотелось. Вставая, она задвинула за собой стул и пошла в направлении ее комнаты-эмоционального укрытия. Рядом с ней шёл Готтфрид, что пронзительно смотрел в глаза. — Высокий притаился в уголке, — сказал он и испарился пока Моника восприняла его слова, которые все также оставались непонятной чепухой. Девушка закрыла дверь в комнатушку и присела на матрас, она пыталась понять посыл слов Готтфрида, которые определённо что-то значили. А после решила, что слишком многого не знает и не понимает, чтобы пытаться разгадать это, если входных данных задачи маловато. Несколько секунд не решаясь, Ника дернула дверную ручку и отправилась по коридорам дома. Этажей в здании было четыре. На каждом девушка заметила примерно по шесть комнат, не считая парочки кладовых на первом и третьем этажах. Несколько комнат были под замком. Моника успела посмотреть пару спален с самыми разными живописными картинами, что завораживали её художнический взгляд. Одна дверь была завешена темно-багровой тканью, а над ней чье-то имя. Его Моника не смогла прочесть, ведь это была гравировка надписи было от руки. Она также видела две ванных комнаты. Видела постирочную на первом этаже и в целом уже ориентировалась в доме. Именно с этой целью она его изучала — спальни в роскоши её не особо сейчас интересовали. Дом в целом был словно не живой, кроме портретов не видно ни одного признака жизни. Из-за этого Моника сновала туда-сюда без какого-либо интереса или присущего ей настырнечиства. Не видела она только четвертого этажа. Туда лестницы со ступеньками не было, только какая-то обшарпанная и на перекладинах. Лезть туда было не лучшей идеей, но табличка «Библиотека семьи» манила Нику, как пчелу на пыльцу. При входе пред ней предстали пять стеллажей наполненных книгами. Судя по всему, это были в основном автобиографические работы. Моника прошла вдоль забитых полок и уперлась взглядом в громадный семейный портрет за стеллажами. Люди, изображенные там, казались поистине живыми, девушка с интересом вглядывалась в их лица. Когда она перевела взгляд на рамочку увидела выгравированную надпись на латинском. Фамилия Фекритто-Анелрам Глаза Моники мгновенно округлились, она вернулась к портрету и стала с тревогой узнавать однажды увиденные на фотографиях, которые хранил дядя, лица родственников. А после увидела, что мать ее тогда была беременна. Вероятно, изображение сделано под старину, но не старше лет двадцати, ведь она тогда уже почти существовала. Девушку охватил испуг, ужас и удивление. Она поняла, что Мутный ее отталкивал не просто из-за боязни лишиться жизни, а из-за того, что он Джованни Фекритто-Анелрам — ее отец, к которому у нее жутчайшая неприязнь. Теперь она поняла, с кем имеет дело и многое стало на свои места, кроме одного вопроса в ее голове «Зачем?». Решив, что сейчас ей буквально не хватит энергии на глубинное изучение собственной родословной, она вернулась в свою комнату, где стала ощущать себя свободней и могла думать о своем, не отвлекаясь на внешние раздражители. Ей хотелось просто бросить все на произвол судьбы, но мозг заставлял её продолжать думать о всех возможных тут ситуациях и о возможности таковых избежать, ибо в голову, словно паразитные черви, лезли лишь негативные мысли. «Так, — подумала она, — нужно начать все заново. С чего все началось? Меня схватили и привезли сюда, пару дней я была в неведении, после осмелилась пойти к этой шайке пугающих до смерти людей на завтрак. Готтфрид был несомненно мягок ко мне и относительно добр, сказал что-то про высокого в уголке, чего я не поняла. А дальше мой чертов отец. Да не отец он мне вовсе!» В ее голове был определенно забродивший кисель мыслей, что очень плохо клеились одна к другой. Она пыталась трезво рассуждать, но прыгала с темы на тему и сбивалась с основной цели — выбраться из этого сущего кошмара. «Высокий в уголке!» — вздумала она и глянула на торшер. Девушка мигом поднялась с матраса и бегло стала рассматривать лампу. Вдруг, через мутное стекло абажура, она увидела маленький сверточек внутри. Она достала его — из маленького комочка разворачивался лист А4 формата. На нем крупными и аккуратными буквами было выведено: Моника, если Вы не против, я перейду на «ты». Прошу прощение, за такую путаницу касательно этой записки, но иначе никак. Мне стоит сказать, что наше общение в основном будет в такой форме, ведь я хочу тебе помочь, а не создать больше проблем. И так, если ты вдруг еще не поняла — ты находишься в доме своего отца, своей семьи, если точнее. Я не могу сейчас быть многословен, ведь после письма у тебя появится много вопросов, а я уверен — их и без того уйма. Поэтому, если это будет возможно, жду тебя завтра, в шесть вечера около окна на первом этаже. Если я тебя замечу (или ты меня) — встречаемся на улице, выходя через постирочную. На улице тогда пойдёт дождь, а камеры твоего отца по дождю теряют свою эффективность. Готтфрид Моника небрежно сложила лист напополам и принялась обдумывать все навалившееся. Письмо Готтфрида дало ей небольшую надежду, что есть хотя бы малейший шанс отсюда выбраться. Сил сильнее ненавидеть папу у нее не было, она лишь убедилась, что никаких оправданий, о которых порой задумывалась она, тот не заслужил. Угрюмо она улыбнулась и решила, что в обязательном порядке сделает все возможное, дабы поскорее избавиться от этого кошмара в ее же доме. Её невыносимо извели походы в туалет на матрас, от которого жутко несло, одежда, которую она не меняла несколько суток. И её ведь не запирали в комнате, она сама себя тут заперла, ибо страшилась покинуть обжитый уголок. Просто не верилось, что это не драматичный боевик или ужастик, а ее жизнь. Казалось бы, что еще может с ней случится? Оказалось, она пережила лишь малость того, что ее ждало. Она хотела просто вернуться на родные улицы, хотела банально закурить сигарету, хотела зайти в свою квартиру, поговорить там с Софи о чем-то пустом, ведь душевные или глубокие разговоры были для нее глупыми. Она никогда не видела в них смысла. Такое лучше проходило с Дамиано. Вдруг, вспомнив его, она только сейчас поняла, что же сейчас творится у него в голове, насколько ему тяжело. Он наконец обрёл счастье, а через пару суток ее попросту увезли в неизвестное захолустье. Небось тот и места себе не находит, ведь даже и не получил мало мальски сообщения о ее прибытии. Обдумав это, Моника мысленно пожелала ему терпения, а себе удачи. Она встала с матраса и заглянула за дверь, желая понять, который час. Где находятся часы она не знала, но посмотрев что за окном — могла догадаться. За оконной рамой показались сумерки. — Значит, уже около восьми, — прошептала она и вернулась в комнату, тихо заперая за собой двери. Ника села на пошатывающийся стул и глубоко вдохнула. На выдохе она закинула голову назад и мученически закрыла руками лицо. После тряхнула головой, словно ее не продолжают терзать ужасы изнутри и легла на матрас. Она решила, что чем раньше заснет — тем маньше будет думать об этом. Только бессонницу здесь она зря списала со счетов. Несколько часов она просто смотрела в потолок, на тускло горящую лампу и глубоко зарывалась, хотя скорее уже копала себе могилу, в раздумьях. *** Утром Моника проснулась очень рано, её тело во сне пронзила дрожь и это заставило ее раскрыть глаза. Вечером она отчаянно верила, что проснется так же спокойно, как и вчера, но напряжение в ее голове не исчезало, а о хорошем сне можно и вовсе позабыть. Дева решила, что раз уж она проснулась, пытаться уснуть и тратить время зря будет глупо. Поэтому внимательно перечитав записку Готтфрида, которую вчера получила, Ника сунула клочок обратно в задний карман брюк. Вмиг лавиной на неё навалились мысли о том, что же сегодня может случиться. Ибо Готтфрид точно также незнаком ей, как и все в этом буквально сумасшедшем доме, и он может попросту ее обмануть, сделать ее страдания ещё жестче. Это пугало ее больше всего, ведь помимо морального насилия Джованни мог задействовать и физическое. Но решив, что либо она идет на это, либо остаётся с разбитым корытом, Ника отбросила дурные мысли, насколько могла это сделать. Ее взгляд перестал быть расплывчатым, скуловые кости немного передернулись и выражение лица стало вдруг серйозней. Ей оставалось только ждать, девушка села на уже жутко неопрятный матрас и стала продумывать вопросы к Готтфриду, что она сможет задать. Некоторые догадки она решила не озвучивать, дабы не подставить саму себя, однако именно Готтфриду она доверяла. *** Пошёл дождь. Капли забили по подоконникам. Только Моника услышала — сразу же вскочила с места и приоткрыла свою дверь. Через небольшую щель она увидела, что на первом этаже никого. Пару минут она подождала, дабы дождь усилился, а после в оглядке спустилась на первый этаж. На часах было пятнадцать минут шестого, а дождь стал ливнем, небо затянулось. Девушка подошла к маленькому окну на кухне и увидела Готтфрида у двери постирочной. Та, обрадовавшись, вбежала в комнату. Вдохнула глубоко по самые, и робко дернула ручку двери. Готтфрид услышал скрип двери и обернулся. Он бросил сигарету на мокрый асфальт и потоптался по ней узким носком своих туфель. У него в руках был большой зонт, который он мигом поднес над головой Моники. — Привет, надеюсь тебя не слишком напрягает обращение на «ты», — начал он. — Нет, вообще не вопрос, не люблю формальностей. — Я не до конца понимаю, с чего начать и что для тебя важнее, поэтому расскажу обо всём в хронологическом порядке, — это вполне устроило Нику и смогло привлечь ее интерес, а волнение и страх практически сошли на нет, пусть это и безрассудно отчасти. Доверие к нему — было тем необъяснимым чувством, что для не ни на секунду не казалось ошибочным. — У твоего отца был довольно крупный бизнес в Калифорнии. Я тогда не был допущен к самим его делам и был простой пешкой. Но догадывался, что это было связано с контрабандой. Когда он стал понимать, что я не пальцем деланный и решил не увольнять меня, а взять под свое влияние мою семью. А мы люди тоже не безгрешные. И вот, спустя года, старик уж остался ни с чем, одни документы на меня и Винсента при нем. Единственное его оружие — слово и банальное убийство в этом захолустье. И я здесь дабы защитить от него мою дочь, жену и родителей. — Прости, что перебиваю, но у тебя прекрасная манера рассказывать, — выпалила Ника ни с того, ни с сего. — А… — запнулся он, — спасибо, что ли. Ну так вот, его влияние до сих пор надо мной. И сейчас ему пришлось продать все, дабы осуществить план похищения тебя и якобы воссоединения семьи. Я говорил ему, что это бред, говорил, что ты ему не поверишь. И вот мы, собственно, здесь. Ни копейки больше у него в кармане, пришлось даже в этот домишко переехать. Он уверен, что если отрежет тебя от мира — станет твоим единственным выходом. А также он все еще не теряет надежды, думает, с тобой все станет как раньше. Будто он не творил безумных зверств и заслужил жить в целом. — Господи Боже, — проронила Моника. — Подумать об этом у тебя еще будет время. Сейчас я тебе постараюсь помочь. Я мог бы с легкостью отпустить тебя просто сейчас же, но тогда получу взбучку я, а это, понимаешь ли, не самое выгодное для меня положение. В общем, в ванной, куда ты в принципе можешь ходить, есть одна пошатывающаяся плитка. По стуку ты сможешь определить, которая из них, но ориентировочно над раковиной, справа от зеркала. Там есть мобильный телефон. Звони в полицию. Этого я не сделаю, ведь меня почти полностью контролируют, однако ты можешь. Адрес здесь такой — улица Лоренцо Гиберти 2, город Новара. Можешь еще поимпровизировать. Так, времени мало, ты меня не видела и я тебя тоже, — Готтфрид быстро вбежал в дом, за ним и Моника. Он отбросил зонт, ибо не должен был выходить на улицу, а это был бы явный знак того, что за двери он ступал. Ника быстро поднялась в свою комнату, взглядом провожая Готтфрида. *** К десяти вечера того же дня, Моника зашла в ту ванну. Бирюзовыми плитками были отделаны стены комнаты, раковина и унитаз были, на удивление девушки, чёрными. Она подошла к зеркалу и постучала по кафелю нескольких плит. Отголосок одной был знакомо глухим, ведь в ванне Ники дома также была одна такая плитка для вентиляции и звук ее она знала. Девушка аккуратно приоткрыла тайник и увидела там заветное устройство. Так тихо и опасающе себя вести ей не приходилось еще никогда, казалось, она вообще не дышала. Губы расплылись в улыбку, она потянулась к мобилке, как вдруг услышала позади себя: " — Вас ждёт синьор Фекритто-Анелрам». Она шелохнулась и в попыхах закрыла имитированную дверцу. Монику ужасно насторожило то, что его впервые назвали по имени. Дева подняла крышку унитаза и села, дабы сделать вид, что пошла сюда по нужде. — Иду! — воскликунла и нажала на кнопку слива. Ситуация вышла максимально патовая, но списать все на своё бытие человеком и нежелание писаться в матрас было лучшим выходом. Никто не врывался в ванную, поэтому Моника вскочила и быстро вышла оттуда. Перед собой, в паре десятков сантиметров, она увидела Винсента. Он бросил короткий взгляд на комнату за ней и на неё саму, а после повел за собой. Они спустились по лестнице на первый этаж, и в минуту перед ней уже была дверь кабинета отца. Винсент открыл дверь, подтолкнул туда Нику и сказал: «Прошу!». Не совсем было ясно, кому из них он это сказал, но это было не так важно, ведь дверь за ней захлопнулась в оглушительной тишине. Она стояла с напуганным видом у двери. Улыбнувшись широко, Джованни подошёл к ней и, взявшись за руку, предложил сесть на стул за его столом. Моника одернула руку и со свей своей гордыней заглянула в его глаза. На это он немного приподнял бровь и наклонил голову влево. — Моя кровь, однако, — проронил он, немного отойдя. Он вальяжно сел за стол, пока Ника ничуть не двинулась. Джованни рассматривал её пристально, с ног до головы. На гримасе девушки была лишь неприязнь, что явно бросалась в глаза. — Слушай, ну ты уже поняла, кто есть кто. Давай без игр ладьи в королеву. Я стольким дороги перешёл, думаешь, не смогу тебе и твоему смазливому уроду? — на последнеё Моника вспыхнула гневом, но молчала. Ей казалось это чем-то вроде протеста. Она уже молчит — будет и дальше. — Ну, хорошо, будь по-твоему. Никого я не трогаю, но наша семья воссоединится! Это ведь самое важное в жизни нашей — семья! Кроме них у нас нет больше никого! — Не бросайся словом «семья», у меня ее нет и живу чудесно, — ответила Моника и быстрым шагом покинула комнату. За её спиной отец кричал о том, что кто-нибудь должен вернуть её, но Винсент с Готтфридом сидели в кухне и ели. Ника глянула на них, те махнули руками и дали ей уйти с победной улыбкой на лице. Выигран первый раунд, финал ближется. *** Она была напугана, но продолжала идти к свободе. Прошли сутки, она все ещё не трогала телефон, боясь последствий и обдумывая некоторые детали своего предположительного побега. Прошлым вечером она пообещала совершить звонок. Решила, что заберет телефон к себе в спальню, ибо в ванной очень хорошая акустика, что может выдать ее разговор. Сейчас она включила воду из крана и достала телефон, бережно закрывая дверцу. Девушка выключила воду, сунула телефон в карман и зашла в свой вынужденный обитель. Села на матрас, рассмотрела телефон со всех сторон. Он кнопочный, с синим корпусом, контактов там не было. Ника не имела других способов проверить надежность устройства, но надеялась, что отцу попросту не хватило средств на то, чтобы подставить ее сейчас. Шумно выдохнув, Моника набрала номер итальянской полиции. Это был ее единственный шанс. Ей было все равно, есть ли в ее комнате камере, или является ли все это про бедность отца театром для нее. Она хотела использовать ту возможность, что была. — Да, меня зовут Моника Фекритто-Анелрам. Меня похитил Джованни Фекритто-Анелрам… — говорила она дрожащим голосом. — Я нахожусь в городе Новара, улица Лоренцо Гиберти 2… У дома синий фасад. В доме два охранника и сам Джованни. Больше ничего мне не известно, — в ответ Моника усылашала «ждите нас» и сразу же сбросила трубку. Она боялась говорить долго и привлечь к себе внимание. Сразу же Нику бросило в пот, она стала нервничать, хотела чтобы все закончилось сию секунду. Ожидание убивало её, она понимала, что сейчас всё будет хорошо и нужно лишь время, но чувства в её голове смешались в большой ком и не давали здраво размышлять. Ей хотелось забиться в угол и спокойно выйти отсюда по окончанию действий полиции тут. Моника передёрнула плечами и угрюмо закусила губу. Не хотелось уже и ничего. Душнота в комнате перестала утяжелять сознание, а то, что вероятно на отца будет возбуждено судебное дело ничуть не радовало, хотя должно было. Девушка упала спиной на матрас и истошно вздохнула. Одинокая слеза скатилась по её щеке. Ника мигом вытерла её и встала. С первого этажа были слышны громкие разговоры. Она расслышала голос отца. Дева моментально побежала к двери и, открыв ее, увидела троих людей в форме полиции. Они разговаривали с Готтфридом. У Моники перехватило дух, пару секунд она просто смотрела на своё спасение со стороны, а после спустилась по лестнице вниз. Ступенька за ступенькой, она приближалась к победе. Голова немного закружилась, но Ника это игнорировала. Перед ней двое мужчин надевали на Джованни наручники. До этого они узнали некоторые сведения о нем и выяснили, что у того уже были судимости за такое, правда жертвы чаще оказывались мертвы. Он несколько раз совершал попытки изменить имя и однажды менял отпечатки пальцев у подпольных врачей за огромные суммы. Обо всем этом вкратце рассказали офицеры. После того, как Джованни усадили в машину, один из полицейских подошел к Готтфриду, но Моника сразу же сказала, что он и Винсент не при чём, их также шантажировал синьор Фекритто. — Что ж, тогда их мы, со свободными руками, отвезём в участок для показаний. Ты поедешь в машине с сержанткой Лаузини. По дороге вы сможете немного поговорить, если это нужно. Также там есть бутылка воды в бардачке. Едьте, — сказал он, уже обращаясь к женщине с милой улыбкой, что только вошла в здание. — Я позову ребят, мы разберемся с самим домом, не так тут все просто. — А! — проронила Моника. — Моя сумка, её забрали почти сразу, а там мой пасспорт, телефон и много личных вещей. Если найдете — доставьте мне, пожалуйста, — сказала Ника, якобы стыдясь своей совершенно нормальной просьбы. — Обязательно, — ответил он. *** — Я могу ехать? — спросила Моника у следователя, что расспросил её обо всей ситуации. В плохо освещенном участке она просидела уже половину суток. — Нам взять для Вас билет? — спросил он. Его усы почти перекрывали губы, но его доброй улыбки было не скрыть — Спасибо, я сама. Мы ведь еще увидимся. Вы перенесёте дело в римские органы, верно? И вы ведь тоже из Рима? — спросила Ника из чистой вежливости, ей было безразлично. Она не могла воспринимать многое сейчас и хотела хотя бы кое-как добраться домой. К Дамиано, мысли о котором не покидают ее уже очень долго. — Да, — мягко ответил он, — мы увидимся. Он открыл перед Моникой дверь и приветливо улыбнулся вслед. Девушка зашла к синьорине Лаузини, которая хранила ее вещи в своем кабинете. Они попрощались и Ника вышла из участка. Поймав на дороге такси, она поехала до вокзала. Дорога домой обещала быть изматывающей, однако лик Дамиано в ее мыслях заставлял Монику искать подходящий поезд, выходить на тот же перрон, где начинался её кошмар наяву, и четыре часа глядеть в окно, сидя в скоростном поезде. Телефон девушки сел, а ее зарядное устройство было дома. Но она решила, что так даже к лучшему, ведь будь у неё мобильник она бы лицезрела истерики Давида в переписке или же на голосовой почте. Звонила бы ему, и вела бы такой ненужный телефонный разговор. Поэтому решила — она просто сразу отправиться по его адресу, даб поговорить. В поезде, после часа размышлений и осознания, что сердце все еще сумасшедше часто бьется, а сознание не отпускает и живет в темной, тесной комнатушке, она уснула. Это было лучшим решением, ведь когда проснулась — практически сразу за окном показалась ее остановка. Моника подошла к дверям, те раскрылись и девушка вышла, зацепив сумкой эти же двери. — Черт, — выпалила она, но продолжала идти к трамвайной остановке быстрым шагом. Дева села на 4 трамвай. Только сейчас она почувствала себя в безопасности, сидя там же, где всегда сидела, если ехала с Дамиано по городу. Они каждый раз, без исключений, садились на третью лавку у окна с правой стороны. Ника улыбнулась и стала разглядывать родные улочки. Проехав пять остановок, она вышла. До дома Давида оставалось около трёх минут пешком, но сегодня это расстояние Моника преодолела за одну. У подъезда стоял и курил он. Слёзы, то ли счастья, то ли горя, наворачивались на её изумрудные глаза. Она медленно подходила ближе. Моника поймала на себе взгляд Дамиано, побежала, желая поскорее обнять, как он вдруг бросил сигарету на асфальт и захлопнул дверь подъезда. В маленькое окошко на двери она видела — он еще не ушел далеко. «Может, не узнал», — подумала она. Узнал. Девушка стала стучать в тяжёлую дверь и вдруг он обернулся. Его волосы изящно перескочили с плеч за спину. — Что? — отрезал он, раскрыв дверь. — Я приехала. Хотела поговорить, — тихо отвтеила Ника. — Поговорить?! Я семь ночей не спал, поднял всех на уши, в Миланскую полицию звонил — тебя искал! А потом узнаю от твоего работодателя, что ты просто решила остаться в городе! Погулять! Ну, гуляй! Тебе ведь виднее. И знаешь, я бы все понял, не переживал бы, если бы ты мне хоть запятую прислала! Я ведь для четыре не знал, что ты жива! А потом я слышу, что ты гуляешь по Милану! Мне, блять, позвонили на личный, сука, номер. Если ты предпочла меня Милану — я не смею тебя держать! Я не убиваю свою любовь! Хотя, видимо, сегодня начну! — дверь со скрипом закрылась.