***

Норд скачет от дерева к дереву, хлопают, точно крылья, его уши, и лай пронзает лес насквозь. Маат улыбается, глядя псу вслед: как мальчик-то развеселился! Сам он ступает неторопливо, чуть прихрамывая — не сошли ещё синяки и порезы с прошлого раза. Что взять с деревенской пьяни. Как только увидят рыжую шевелюру, сразу берут вилы и колья, кричат: «Абадарец! Бей гада!» и наступают неукротимой толпой. Никаких разъяснений не понимают. Вот и приходится убегать, уворачиваться от железных зубцов, прятаться крысой, а после, когда ночь накроет могильной плитой город, перебежками добираться до повозки, где скулит и метёт хвостом Норд. И так по бесконечному кругу, из города в город. Деревья склоняются голова к голове, через редкие просветы виднеется солнце, маленький уголек, что золотит сам воздух. Маат вдыхает глубоко, чтобы аж ребра затрещали, задерживает воздух в легких и выдыхает. Становится спокойнее, лучше. Слышится лай Норда, резкий, какой-то молящий. Маат ковыляет быстрее. Находит пса у дерева. Тот крутится, перебирает лапами, будто вскапывает землю, смотрит жалобно. Рядом лежит нечто. Нет — человек. Чёрный неподвижный куль. Лишь белеют кончики пальцев на ткани. Маат берет близлежащую ветку и тыкает в тело. Хрип. Ещё живое. Деревянным концом отодвигает то, что должно быть капюшоном. Угольные пряди волнами обнимают, закрывают голову. Даже отсюда видно — хороший волос, крепкий, отрезать бы немного, попробовать для куклы. Он откидывает в сторону часть прядей. Не лицо — каша. — Идём, дружище, — Маат выбрасывает ветку и шагает дальше в нутро леса. Норд не трогается. Прижимает уши, поскуливает, глядит на недо-мертвеца. — Нет, — Маат складывает руки на груди. — Мы не возьмем это с собой. Вдруг сдохнет по дороге или дома. Пес ложится, подбирая лапы под себя. Непробиваемый добряк. Будто это такая радость: нести лишнюю тушу. Маат вытирает о штаны липкие ладони, присаживается, приговаривая: «Эх, дружище-дружище» и взваливает на плечо тело в плаще. Не такое уж тяжелое, слава Творцу. Идёт медленно, опираясь на левую ногу. Норд трусит чуть впереди. Когда добираются до дома, земля прячется под пологом сумерек. Маат кряхтит, взбираясь по ступенькам, ногой открывает дверь и сбрасывает чёрную тушу на узкую кровать. Следом заходит Норд и тут же сворачивается клубком на подстилке — недоеденной насекомыми овечьей накидке, купленной на окраине Хильхельма, у мелкого торговца. Пора бы тебе, дружище, новую лежанку найти, думает Маат. Монет почти не осталось, на представления ходят редко. Скоро придется к другому селению примоститься. А пока… Маат аккуратно, движениями искусного мастера, кукольника, снимает с тела плащ. Отступает, брови взлетают вверх. Женщина. Наклоняет по-птичьи голову, прищуривается. У неё редкостная красота. Была. Всё лицо — в запекшейся крови, рытвинах, комочках грязи. Губы разбиты, кожа под глазами налита фиолетовым, точно слива. Будто кто-то взял и вытер этой женщиной двор. Маат прислушивается. Дышит, тяжко, хрипло, но дышит. Он берет флакончики с засушенными травами. Эта боль снимает — отсыпать, эта с тошнотой помогает — убрать, а эта… уже не помнит. Но отсыплет, на всякий случай. Взять кончиками пальцев и положить неизвестной под язык. После Маат мочит тряпку и вытирает кровь с женского лица. Какая всё-таки жалость! Так безжалостно испортить подобную прелесть. Позже он садится за стол, берет иглу с ниткой и принимается за новую куклу. Работы ещё много, скоро выступление играть, а ничего не готово. Ещё эта несчастная… Как только очнется, решает Маат, дам еды и выставлю за дверь. Нет на неё времени. Догорает свеча, отточено работают руки, создавая персонажа, которому только-только предстоит выйти на сцену. Как назвать тебя, дитя? Гвэйн, Кэтрин или Ули? Как сложится твоя судьба: найдешь любовь, спасешь семью или погибнешь? Сейчас придумаем. Вскакивает Норд, лает без устали, подпрыгивает в странном возбуждении. Маат поворачивается к койке. Женщина сидит и смотрит прямо на него. Глаза — кусочки синего стекла. — Ты не из них, верно? — голос её шуршит, точно засохший вереск. — Что? — Маат крепче сжимает иголку, будто собирается воткнуть её незнакомке в глаз. — Не-е-ет, не из них, — губы женщины тянутся, обнажают сколотые зубы. — Они гоняют тебя, как плешивого пса, от деревни к деревне. Кричат о крови, не зная, что у тебя её ровно половина. Она валится обратно на кровать, трогая лицо. — Как ты?... — Маат поднимается со стула, глядит с недоверием. — Пес твой рассказал. Хороший зверь. Он всё понимает. Ищет что-нибудь острое или тупое, а лучше просто тяжелое. Выгнать сейчас же, изгнать как духа и в дорогу сразу. Ничего, в следующем селении монет заработает. — Чего же ты разволновался, кукольник? — женщина смеется, хрипло, с натяжкой, вот-вот кашлем зайдется. — Убирайся, ведьма! Маат хватает шкатулку, в которой хранит нитки, пуговицы, отрезки тканей, и поднимает над головой, готовый в любую минуту кинуть её в незнакомку. — Как грубо, — она щурится, словно кошка. — Спасаешь, а теперь прогоняешь, как провинившуюся животину. — Не нужна мне в доме ведьма! — Ведьма, ворожея, колдунья — всё для вас одно. Ну, могу я с ветром говорить, знаю какими травами лечить, понимаю животных, разве это делает меня злом? Думаешь, погублю я тебя? — Ведьмы приносят несчастия, — Маат отходит к двери, продолжая держать шкатулку. — Только тем, кто того достоин. Ты помог мне, не собираюсь тебя трогать. Но и уйти, как ты хочешь, тут же не могу. Раны… — её губы сжимаются в одну прямую, неуловимо-строгую черту. — Нужно время мне. Хотя бы ещё немного. И я покину тебя. Обещаю. На лбу Маата собирается морщина, похожая на зарубку от топора. Стоит верить ведьме? Все знают от мала до велика, что они те ещё твари, способные речами очаровать. Но эта не выглядит… злой. К тому же вряд ли вновь на новое злодеяние пойдет, после того что с ней сотворили. Пожалеть? Или таки выгнать? Норд подходит к женщине, тычет носом в свисающую руку. Она, не отрываясь от постели, чешет его морду и гладит меж ушей. — Умный пес. Да, ты молодец. Спасибо. Проклятый Норд. Маат вздыхает и плюхается обратно на рабочее место. Осторожно ставит рядышком шкатулку. — Как только поправишься, тут же исчезнешь, поняла? — он говорит негромко, но слышат все. Ведьма приподнимает уголок рта и тут же охает: кровоточит рана на щеке. — Последняя просьба к тебе, кукольник, — она щупает лицо. — Найди утром душицу, пиретрум и кору. Сделаем отвар. Твоих трав не хватает. — Я похож на слугу? — Маат морщится, как от зубной боли. — Нет, не похож. Но если хочешь терпеть меня как можно меньше, то сходишь и принесешь трав. Её правда. Маат подавляет зевок. Опять ничего до сна не успел, пустая голова. Сейчас бы под одеяло… Он косится на ведьму. Та намек понимает. Отдает подушку, одеяло, а сама заворачивается в изорванный, покрытый кровью плащ. Маат ложится неподалеку от Норда, кладет руку ему под морду. Так и засыпает. Утром ищут травы долго, несколько часов. Норд кувыркается в пыли, пока Маат, бурча и чертыхаясь, ползает на коленях. Проклятая ведьма, проклятые цветы. Простое — отодрать кору. Сложное — отыскать пиретрум. Он оказывается на самом краю леса, около лачуг каких-то отшельников. Точно вор, Маат срывает пару стеблей и ковыляет обратно домой. Ведьма не спит: полулежит на койке, обводит взглядом новое пристанище. Норд забирается к ней, ластится, лижет щеку. — Так, хватит, — Маат бьет пса по холке. — А это тебе, — кидает травы на женские колени. — Уж извини, кукольник, но встать и приготовить не сумею. Тело ещё не слушается. Ты займись этим. Я скажу, что и как. Вот наглая бестия! Так скоро обдерет до исподнее, заговорит Норда колдовством и выкинет из родного жилища. Поосторожнее с ней надо — а лучше усыпить, обмануть, создать картину послушания. Она командует: измельчи цветы, а кору порежь; смешай, разотри, добавь в горячую воду. Маат выполняет поручения добросовестно, но внутри бушует: приказной тон всегда злит его. Отдает ведьме деревянную кружку с варевом. Она шепчет что-то над ней и выпивает всё резко, одним заходом. Морщится, но не кашляет. Маат садится за рабочее место, касается почти законченной куклы и как бы невзначай спрашивает: — Имя-то у тебя есть? Смешок за спиной. — Есть, но не скажу, — шуршит плащ, стонет кровать. — У имени сила большая, используешь неправильно её и убьешь человека. Или привяжешь, влюбишь в себя навсегда. Смех. Он рассыпается в воздухе, словно сноп искр от костра. — Хорошая байка, веселая, — Маат продолжает посмеиваться под нос, всовывая нитку в иглу. — Не веришь мне, кукольник? Зря. Много ко мне мужчин и женщин приходило, неся имя любимого, как золотое яйцо. Просили приворожить. Плакали, стенали, обещали озолотить. — И ты колдовала? — Нет, конечно нет. С любовью нельзя играться. Молчание. Маат поворачивает голову и натыкается на цепкий ведьминский взгляд. — А ты, кукольник, влюблялся? Он возвращается к кукле. Вопрос остается без ответа. Проходят дни, недели, Маат привыкает к ведьме. Она уже ходит по дому, медленно, опираясь на предметы, но наружу не выглядывает. Чуть-чуть убирается в его отсутствие, готовит похлебки и отвары. Лицо её становится всё больше и больше походить на разбитую мозаику. Тут лекарь и колдовство не поможет, думает Маат, с шрамами придется жить. В какой-то вечер он решается и спрашивает: — Ведьма, за что тебя так? В уголке её рта прячется ухмылка. — Я жила около небольшого поселения в хижине. Меня остерегались, но не гнали прочь. Иногда даже приходили местные, просили с болезнями помочь или со скотом поговорить. Одному из них я понравилась, несмотря на жену, носившую дитя. Он приставал, наглел. Когда рожала жена, попросил помочь с родами. Я отказалась. Умерло и дитя, и она. Этот мужчина, — она выплевывает слова, будто горькую слюну, — наплел всем, что я прокляла его семью. И они всем поселением решили меня наказать. Глупцы. Ты видишь, что вышло. Высокую я заплатила цену за спасение. — Отомстить им не хочешь? — Зачем? Ты лучше меня, кукольник, знаешь, насколько бывают недалёки люди. Мстить им — значит подкармливать глупые суждения. Поспорить Маат не мог. Он же наконец доделывает кукол. Складывает в сумку, по углам, чтобы не потревожить, свистит Норду — собирайся, дружок — и идёт к площади. В центре — колодец, источник жизни, полукругом, защищая его, стоят лавки с товарами неказистыми, тошнотворными. Вот яйца курочек, что по двору гуляют, вот молоко, утром коровку доила, а вот рубахи, сама сшила. Всё сами, всегда сами. Маат придвигает к колодцу пустой ящик, раскладывает на нём красную ткань, кладёт кукол. Дети, гуляющие неподалеку, вытягивают головы, перешептываются: а что это, а как это? Маат натягивает капюшон. И зовёт, громко, чисто, на представление. Перед ним, точно из-под земли выскакивают, и мелкие, и взрослые. Норд лежит рядышком, охраняет. Маат разыгрывает историю простую, но всеми любимую про доброго рыцаря и его чудесную принцессу, чьи судьбы пытается разрушить злой колдун. Детишки в восторге. Синхронно охают, ахают, вскидывают ручки, визжат, закрывают рты от удивления. У Маата мелькает тонкогубая улыбка. Дети — это то, ради чего он продолжает работать, ради их веселья, ради их искренности, ради их эмоций. Взмах — нет, только не принцесса; поворот — рыцарь, где же ты; сближение — они сейчас поцелуются! Родители поглядывают недоверчиво, особенно один, большой волосатый, но монетку на ящик кидают. Маат кланяется, благодарит и старательно прячет под капюшон рыжие вихры. На новые стычки сил не хватит. Но в день, когда собирается больше народу, тот селянин, настоящий медведь, срывает с Маата капюшон. Наступает тишина, подобная безмолвию глубин. — Поганый абадарец, поди прочь! Как смеешь являться сюда! И так всё у нас позабирали. Прочь! И шавку свою забери. Он пинает Норда, тот сгибается, скулит, и Маат налетает на мужика, валит его, но получает кулаком по лицу. Хватает пса и бежит-бежит к дому, к безопасности. Ведьма при виде их молчит. Только готовит отвар. Норд исчезает. Следующий день, утро, уже на выход, а пса нет. Маат ищет его по лесу, свистит, кричит так, что легкие будто рвутся изнутри. На пустынном, безоблачном небе медленно оседает раскалённый солнечный диск. Никого. Он идёт к селению, подгоняемый странным, сосущим предчувствием. Эти уроды… Нет, не думать. Норд просто пришел туда по привычке. Всё. Осматривает площадь, улочки, заглядывает в окна домов. Ничего. И лишь около мельницы замечает знакомый силуэт. Приближается. И вдруг холодеет сердце: точно в грудь положили кусок нетающего льда, от которого по всему телу разбегается мелкая сухая дрожь. Норд хрипит, выгибается дугой, словно невидимая рука тащит его за внутренности. На морде — красная пена и вытекающая слюна. Быть этого не может, быть этого не может, бьется мысль в голове у Маата. Он поднимает пса нежно, как дитя, и несёт стремглав домой, повторяя про себя, будто молитву: «Успеть-успеть-успеть». Если… Нет, неправильно. Когда Норду станет лучше, уедет в ту же секунду. Заберет коня с конюшни, запряжёт его к дому, чьи колеса давно пора поменять, и двинется в путь. Куда-нибудь. Без разницы. Маат взбирается по ступеням, пока Норд дышит тише и тише. Влага режет глаза. Успеть-успеть. Но распахивается дверь и ведьма, встревоженная, лохматая, хватает Норда. — Доставай зверобой, тысячелистник и ромашку! Живо! Она кладет пса на кровать, водит руками над его агонизирующим телом. Маат стоит у дверей. Не может пошевелиться, кости истончаются, подобно воску. Шаг — и упадет. Не поворачиваясь, ведьма кричит: — Ты хочешь, чтобы он выжил, кукольник? Тогда шевелись! Зверобой, тысячелистник, ромашка! Её ор ненадолго бодрит Маата. Словно в пьяном бреду он копошится в шкафчиках, перебирает флакончики, пучки трав, пока не находит то, что просит ведьма. Отдает ей и валится перед койкой. Ведьма лепит травяной шарик, впихивает в пасть Норду и шепчет неразборчиво, быстро, с придыханием. Сужается комната, тьма вздувается по краям дома, растет плесенью, приближается к кровати, а за окном ветка — рука мертвеца — бьется в стекло, точно умоляя о помощи. Маат поджимает колени, готовясь быть сожранным темнотой. Миг — всё кончается. Те же стены, та же мебель, хорошая погода. Ведьма опускается рядом, с бусинами пота на лбу, над губой и на подбородке. Смахивает часть и говорит, хрипло, из последних сил: — Через пару дней очухается. Маат не верит. Трогает Норда — тот спит спокойно, выглядит здоровым. Помогла. В бездумии он берет женские руки и целует их, целует, до покраснения кожи. И повторяет раз за разом: — Спасибо… спасибо… Через пару дней Норд весел и игрив. Маат не отпускает его ни на секунду, волнуясь, что вновь отравят, вновь придется пережить волнение, боль. Если бы не ведьма… Ведьма. Он думает о ней, приглядывается, рассматривает. Хоть с языка её и капает яд, она не зло во плоти. Даже наоборот. Ухаживает за Нордом, самого Маата лечит, иногда разговаривает с птицами, что вьют гнезда на деревьях, приглядывает за домом. Ему уютно с ней и представлять, что скоро она может уйти… не хочется. Он решается на благодарность. Продает куклы, все, любому, не капризничая, собирает полученные монеты, прикрывает лицо и отправляется к лавкам. Держит голову низко, почти на торговок не смотрит, тыкает пальцем — это, это и вот тот мешок. А ещё цветы, будьте добры. Уже дома даже не дарит ведьме, а отдает как какую-то безделицу. Мешок, подушка, одеяло. И цветы полевые, свежие. Она нюхает их, прикрывает глаза. Маат садится за стол, косит глаз. Ведьма улыбается. Во снах лицо её является без шрамов. Какая редкая красота. Маат просыпается посреди ночи, с изболевшим сердцем и тяжестью в животе. Смотрит на ведьму, что ворочается в кровати. Вот смолистая прядь пересекает нос, вот губы приоткрыты, а вот пальцы, тонкие, с мелкими бороздами, скребутся о простыню. Завернуть бы её в ещё одно одеяло, рядом прилечь и следить, чтобы ничто, никакой шорох, шелест, скрежет не потревожили чуткого сна. Он встает, подходит и накрывает её своим одеялом. Успокаивается. Хорошо. Маат садится за рабочий стол, зажигает свечу и берет пучки соломы. Новая идея, новая кукла. Стежок за стежком, ткань за тканью. Голубые пуговицы для глаз, черная пряжа для волос. Раз-раз-раз. Иголка привычно выныривает из тела куклы. Руки не останавливаются ни на мгновение. Раз-раз-раз. Солнечные лучи лижут комнату, когда Маат заканчивает работать. Он любуется новым творением, поглаживает щеки, платье, космы. Красавица. Сзади скрипит койка и слышится сонный голос: — О, кукольник, уже встал? Что так рано? Он глядит на неё и молча протягивает куклу. Ведьма трёт глаза и присматривается. Брови ползут вверх, а на лицо выползает неуклюжая улыбка. — Это я? Маат в ответ только наклоняет голову. Она прижимает куклу к себе, подобно маленькой девочке, и произносит, тихо, самой себе: — Спасибо, Маат. Она ошарашивает его через неделю. Сидит прямо, задрав подбородок, в руках мнет тряпичную копию себя. Рядом лежит туго затянутый мешок. — Мне пора, — говорит строго, даже грубовато. — Засиделась я у тебя, уж извини. — Что?... — он присаживается в неверии на стул. Это же шутка? — Идти мне нужно, найти своё жилище. Не могу же вечно с тобою жить. Можешь, мелькает робкая мысль. — Разве ты вылечилась? Мне кажется, стоит… — Нет, — ведьма встает и бросает мешок на плечо. — Не стоит. Поверь. Норд непонимающе поднимает голову с места. Она садится перед ним и чешет меж ушей. — Хороший пес. С тобой всё будет в порядке. У тебя достойный хозяин. Ведьма выходит, закрывается дверь, и Маат срывается с места. Вот она стоит, у дорожки, пропитывается солнечным светом и воздухом, подбеги, обними, не дай уйти, пусть остается навсегда. Я отдам тебе всё, только не уходи. Пожалуйста. Пожалуйста. Она будто слышит его мольбу. Оборачивается, и становится той, какой была прежде — редкой красавицей. Произносит что-то, и ветер несёт фразу к ушам Маата. — Меня зовут Тара, Маат. И эхом слетает с дрогнувших мужских губ. — Тара.