Часть 7

Ад. Лес превратился в ад. Воздух был густым от едкого дыма, застилавшего солнце, и треска пожираемого огнем валежника. Волки, ведомые Узи, яростно атаковали непрошеных гостей, пока остальные звери в панике бежали к реке — единственному спасению. Эн, как и его возлюбленная, организовывал исход, его мощный рев собирал и направлял обезумевших от страха животных. Когда последние звери перебрались через быструю воду, Эн, задыхаясь, окинул взглядом спасшуюся толпу. И сердце его упало. Не было Джей и Ви. Без раздумий, приказав Лучу следить за всеми, он ринулся обратно в пекло. Его могучие рога, обычно символ власти, стали орудием спасения. Он поддевал и отшвыривал горящие стволы, преграждавшие путь, не чувствуя, как огонь опаляет шерсть. Он нашел сестер — они заблудились, прижавшись друг к другу в кольце огня. Он вытолкал их к реке и, обернувшись, не увидел Узи. Крики «Она справится!» прозвучали впустую. Он уже бежал, сердце бешено колотясь в такт треску пламени. И он увидел. Узи, черная как сажа ночь, была вся в крови. У ее лап лежали тела собак и одного охотника. Она с яростью рвала второго, ее клыки впивались в его руку, удерживающую нож. И в этот миг Эн увидел третьего. Тот стоял в стороне, поднял ружье. Грохот выстрела пробился сквозь шум огня. Пуля ударила Узи в плечо, сбив ее с ног. Она грузно рухнула на тело охотника под ней. Что потом делал Эн, он помнил смутно, сквозь красную пелену ярости и ужаса. Он был не вожаком, не оленем. Он был воплощенной местью. Его рога, острые как кинжалы, пронзили стрелка насквозь. Потом он встал на дыбы, и его тяжелые, закованные в смерть копыта обрушились на голову второго охотника. Хруст костей был тихим, но отчетливым на фоне всепоглощающего рева пламени. Он подхватил безвольное тело Узи, взгромоздил его себе на спину, чувствуя, как ее горячая кровь заливает его шерсть, и понес прочь из ада, который он сам только что создал. На том берегу его встретила мертвая тишина. Он осторожно опустил Узи на землю. Она дышала, но дыхание было хриплым, прерывистым. Рана на плече была ужасна, кровь сочилась, не желая останавливаться. Старые, видавшие виды волки молча смотрели на своего вожака, и в их глазах не было осуждения, лишь бесконечная скорбь. Они знали — ее не спасти. Узи открыла глаза. Фиолетовые омуты, всегда полные огня, теперь были тусклыми. Она с трудом подняла окровавленную лапу и коснулась его морды. — Эн... — ее голос был тише шелеста листьев. — Люблю... Всегда... Заботься... о Пепле... Он прижался к ней, его слезы, горячие и соленые, капали на ее окровавленный нос, смешиваясь с ее кровью. — Я люблю тебя, — его голос сорвался, полный отчаяния. — Я всегда буду любить. Клянусь. Я позабочусь о нем. Я никогда не забуду тебя. Никогда. Он смотрел, как свет покидает ее глаза. Как последний вздох вырывается из ее груди и больше не возвращается. Между ними, та самая невидимая завеса, что соединяла их души через расы, через войны, через все преграды, — оборвалась. Осталась лишь тишина, пронзительнее любого воя, и тело его черной волчицы, остывающее у него на глазах. Эн поднял голову. Его рога, испачканные кровью врагов и пеплом его дома, были обращены к небу. И из его груди вырвался не рев, не вой, а долгий, протяжный, полный бездонной боли стон, от которого содрогнулся каждый зверь на берегу. Он потерял не просто возлюбленную. Он потерял часть своей души. И лес, который они спасли, навсегда погрузился в траур. Неделя. Семь долгих дней, которые разделили жизнь на «до» и «после». На опушке нового леса, на чистом берегу реки, возвышался небольшой холмик земли. Рядом с ним, как немой укор, лежал обугленный ствол дерева, притащенный кем-то из волков — последнее, что осталось от их старого дома. Из самой середины могилы Узи пророс одинокий цветок. Его лепестки были цвета ее глаз — глубокого, бархатисто-фиолетового. Старейшины шептались, что это лунные цветы, и что они никогда не растут поодиночке, только густыми кустами, озаряя ночь сиянием. Но здесь был лишь один. Одинокий страж, нарушивший законы природы в память о той, кто всегда их нарушала. Эн приходил каждый день. Он ложился у холмика, его могучие рога, казалось, стали еще тяжелее от горя. Он не рыдал. Он просто говорил. Тихим, монотонным голосом, полным невыносимой боли. — Сегодня Луч впервые поднял упавшего олененка... Ты бы им гордилась. —Пепел пытается рычать, как ты... получается смешно. —Джей и Ви... они теперь слушают меня. Словно боятся, что я рассыплюсь. Он говорил о мелочах, о пустяках, которые были бы ей интересны. Звери, проходя мимо, не смели нарушить это молчаливое бдение. Они видели не «ненормального», а вожака, несущего крест величайшей потери. Они видели любовь, пережившую смерть. Пепел, ее сын, сидел по другую сторону могилы. Он не плакал. Он смотрел на фиолетовый цветок своими такими же фиолетовыми глазами, в которых плескалось взрослое, не по годам, понимание. Он скорбел тихо, как и его мать, обращая боль внутрь себя. Иногда он подходил и ложился рядом с Эном, прижимаясь к его боку, ища тепло там, где его собственный источник тепла угас. Ева и Долл навещали реже. Они стояли поодаль, и в их глазах читалась не только скорбь, но и горькое предвидение. —Она была точной копией Нори, — тихо говорила Ева. — Та же ярость, та же жертвенность. И та же судьба. Долл молча кивала,ее алые глаза были полны слез. Она знала, что ее собственная тихость — это иная форма силы, но глядя на одинокий цветок, она понимала, что мир потерял нечто яркое и незаменимое. Луч, сын Эна, был слишком мал, чтобы до конца осознать потерю. Но он чувствовал ледяную пустоту в отце. Он подходил, терся мордочкой о его ногу, приносил ему самые сочные листья, пытаясь вернуть тому вкус к жизни. Но Эн лишь механически жевал, его взгляд оставался устремленным в никуда, в то прошлое, где еще была жива его черная волчица. Он стал тем вожаком, каким его хотел видеть отец — суровым, непоколебимым, неумолимым. Но цена этой трансформации была выжжена на его сердце. Его доброта не погубила его. Она погубила ее. И теперь ему оставалось лишь править в тишине, в тени одинокого фиолетового цветка, храня обещание, данное ей в последний миг жизни. Обещание жить. Ради их сына. Ради леса. Но не ради себя. Та часть его, что могла радоваться, ушла вместе с ней в холодную землю. Тишина в новом лесу была обманчивой. Под сенью свежей листвы скрывалась буря отчаяния, бушевавшая в сердце вожака. Эн выполнял свои обязанности механически: разрешал споры, указывал на новые пастбища, следил за границами. Но в его глазах, некогда полных жизни и доброты, была лишь пустота, зияющая, как пропасть. И эта пропасть звала его. Несколько раз за эту неделю он пытался уйти. Однажды он направился к самым крутым скалам, намереваясь шагнуть вниз. Другой раз — к границам, где, как он знал, бродят голодные рыси, надеясь спровоцировать их. Каждый раз его сестры, Джей и Ви, оказывались рядом. Они не говорили много, не читали нотаций. Они просто вставали на его пути. — Не надо, брат, — говорила Джей, ее голос, обычно такой резкий, сейчас звучал непривычно мягко. Она заслоняла его собой от обрыва. — Иди назад. — Мы не позволим, — добавляла Ви, и в ее глазах, всегда таких безумных, теперь горел странный, осознанный огонь ответственности. Они хватали его за шерсть зубами, несильно, но настойчиво, и оттаскивали прочь от края. — Оставьте меня, — хрипел Эн, не глядя на них. — Вам не понять. — Мы понимаем, что тебе больно! — вспыхивала Джей. — Мы понимаем, что ты потерял ту, кто была тебе дорога! Но ты не имеешь права! — А кто позаботится о Луче? — вступала Ви, ее пронзительный взгляд буравил его. — Твой сын! Наследник! Если ты уйдешь, мы... мы вырастим его. Мы сделаем из него вожака. Но он будет расти без отца. Как и мы. Ты хочешь этого для него? Их слова, как холодная вода, на мгновение возвращали его к реальности. Он смотрел на Луча, который робко наблюдал за этими сценами с огромными, испуганными глазами. И чувство долга, глубокое и вымученное, на мгновение перевешивало боль. Тем временем среди волков царил свой порядок. Пепел был слишком мал, чтобы править. Временным вожаком стал Гром. Он был не таким, как Узи. Его правление было спокойным, расчетливым, лишенным ее яростной харизмы. Но оно было стабильным. Он поддерживал порядок, и волки, еще не оправившиеся от потери, принимали его твердую руку. За Пеплом ухаживали Ева и Долл. Мальчик замыкался в себе, его детская резвость куда-то ушла. Он часами мог сидеть у могилы матери, глядя на тот самый фиолетовый цветок, или прижиматься к Эну, когда тот впадал в очередное оцепенение, словно пытаясь поделиться с ним своим тихим горем. Однажды вечером Эн снова стоял на краю территории, глядя в темнеющий лес. Он не видел в нем жизни. Он видел лишь тень, зовущую к забвению. И снова рядом возникли две знакомые фигуры. — Мы не уйдем, Эн, — тихо сказала Джей. — Мы будем с тобой. Сколько потребуется. — Мы научим Луча всему, что знаем, — добавила Ви. — Но он нуждается в отце. А не в легенде о том, как его отец сдался. Эн не ответил. Он просто медленно повернулся и побрел обратно, к своему одинокому ложу под звездами. Он был пленником. Пленником долга, пленником памяти, пленником обещания, данного умирающей любви. И его сестры, сами того до конца не осознавая, стали его надзирателями, не позволяя ему совершить последний, отчаянный побег в небытие. Они силой удерживали его в мире живых, надеясь, что однажды рана зарубцуется, и он снова найдет причину жить. Не для себя. Пока только для других.