Часть 1

Мир снова погрузился в блеклую серость. Скрываться от полиции было забавно, но вскоре наскучило даже это. Быть в бегах от закона вовсе не так интересно, как могло показаться. Шуджи всегда быстро адаптировался к новым условиям — и к новой жизни он тоже адаптировался быстро; быстро завел новые полезные знакомства; быстро наладил четкую схему, следуя которой мог играючи водить за нос неповоротливых полицейских увальней. Быстро заскучал… Новизна жизни вне закона продержалась недолго: неизбежно приелась и превратилась в жвачку-рутину за эти несколько месяцев, прошедшие со дня смерти его… Кого? Кем был для него Кисаки Тетта? Иногда, проваливаясь в редкие эпизоды меланхолии, Шуджи спрашивал себя, мог ли он назвать Кисаки своим другом. Д-р-у-ж-б-а. Сама концепция этого понятия была бесконечно далека от Ханмы. Пустой звук, слюнявая иллюзия для слабаков и нытиков. Шуджи Ханма никогда не нуждался в друзьях. Хаос, яркость эмоций, буйство жизни — вот, что было его первейшей потребностью и наркотиком, на который он подсел бы, не раздумывая. И Кисаки Тетта стал бессменным дилером для его аддикции, щедрым на острые ощущения, запускавшие потоки адреналина в его остывшую кровь. А дружба… Да кому всрались эти детские сказочки, верно? Шуджи не были нужны друзья. И Кисаки ему другом не был. Вот только почему-то этим пасмурным июньским вечером Ханма сидел напротив холодного надгробного камня, возведенного в память о человеке, которого большинство предпочло бы забыть. А вот Шуджи нравилось его помнить. Ведь, помня о Кисаки, он сохранял в своей памяти и воспоминания о шальных деньках, проведенных вместе. О тех днях, когда в мире еще были краски. Он пришел сюда не из какого-то высокоморального долга, не по зову сердца, не для того, чтобы проронить скупую слезу о мудаке, сломавшем десятки жизней, но осветившем его собственную. Шуджи был здесь, потому что пообещал. Тогда, полгода назад, он в шутку пообещал Кисаки, что, когда тот будет на смертном одре, он наконец расскажет ему, почему выбрал следовать за ним. У сучки Вселенной до усрачки черное чувство юмора. Она связала Шуджи по рукам и ногам тем опрометчиво данным обещанием, о котором он теперь не мог забыть. И выполнить его тоже не мог, ведь говнюк Кисаки просто взял и сдох, не дождавшись его откровений. И все же именно поэтому, из-за того дебильного обещания, он и был сегодня здесь, предварительно позаботившись о том, чтобы копы не вышли на его след. Хоть какое-то веселье. Забавно, что даже после смерти Кисаки умудрялся обеспечивать ему пусть минимальное, но развлечение. Смахнув с глаз отросшие волосы, Шуджи натянул пониже капюшон своего худи и неторопливо закурил. Сигарета ничем не хуже традиционных благовоний. Он вынул из рюкзака банку пива — алюминиевый язычок уютно клацнул, выпуская наружу сердитое шипение лопающихся пузырьков и взбудораженную пену. Ханма небрежно сдул ее, поставил открытую банку у надгробия и отряхнул влажные от пролившегося пива пальцы. Задумчиво выпустил в темноту липнувший к легким дым. — Ну как ты тут, Кисаки? — лениво протянул он, сглатывая горечь на языке. Никотиновую, само собой. — Как и обещал, я пришел рассказать тебе сказку о Пьерро и Жнеце Смерти. С чего бы начать… С того ли, что этот глупый печальный клоун, потерявшийся в сети своих грандиозных планов и обиженной мести, ненадолго подарил смысл жизни — искаженный, но такой яркий! — изнывавшему от скуки Богу Смерти? С того ли, что рядом с Кисаки он чувствовал себя живым, наполненным, а мир становился трехмерным, взрывался фейерверками адреналина, драйва и будоражащего хаоса? С того ли, что в жизни Ханмы этот конченый обмудок, двинувшийся на почве своей неразделенной любви и жажды власти, был чуть ли не единственным человеком, которого он уважал и даже немного восхищался? С того ли, что у Шуджи на самом деле и не было никакого внятного ответа на тот его давний вопрос? Он медленно затянулся сигаретой, а потом задержал в легких терпкий дым, считая про себя секунды: интересно, как долго получится не выдыхать на этот раз? Она появилась сбоку бесшумно, как кошка. Ханма поперхнулся дымом, от неожиданности скомканно рванувшимся прочь из переполошенно сократившихся легких. В немом удивлении он настороженно смотрел, как к соседнему надгробию подходит незнакомая девушка. Давно забытый скачок адреналина в крови приятно разогнал сердце, но теперь грохот крови в ушах стремительно затихал, как только Шуджи убедился, что это не копы, чудом выследившие его на кладбище. Девчонка совершенно точно не имела никакого отношения к полиции. Совсем мелкая: пожалуй, если бы Ханма сейчас поднялся, оказалось бы, что она ему по пояс. Тонкая и изящная, как фарфоровая статуэтка, с почти детским телосложением. Узкие плечи обтянуты черной кофтой-сеточкой поверх майки, на шее кожаный темный чокер, на худых ногах — черные джинсы скинни. Незнакомка не удостоила сидящего у могилы Шуджи ни единым взглядом. Вела себя так, будто была на кладбище совершенно одна. Молча уселась прямо на траву напротив могилы, к которой пришла, небрежно заправила за ухо прядь темных волос, подстриженных в ассиметричное каре. Приподняв брови в заинтересованном недоумении, Шуджи не скрываясь пялился на девушку. Ей же, кажется, было кристаллически плевать на то, что ее бесцеремонно разглядывает незнакомый парень. Она вела себя естественно и расслабленно, будто пришла на пикник в парке, а не сидела вечером у холодного надгробия в компании какого-то мутного типа. Собрав губы в трубочку, Ханма принялся с нарастающим любопытством изучать случайную «соседку». Бледное лицо-сердечко с острым подбородком, вздернутый нос с россыпью веснушек, глаза темные, почти черные — и кажутся еще темнее из-за черного карандаша, которым она подвела слизистую на нижнем веке. На тонких губах — вишневая помада, насыщенная, будто венозная кровь, которой небрежно мазнули по нежной коже. В темной брови — два серебрянных колечка пирсинга, вдвое больше на ушной раковине. Любительница лишних дырок на теле, получается? Под молчаливо заинтересованным взглядом Ханмы девушка невозмутимо вынула из матерчатого шоппера пачку вишневых Captain Black, небрежно расчистила место у основания надгробия — оно было заставлено свежими цветами и мягкими игрушками, — и, сосредоточенно раскурив сигариллу, аккуратно пристроила ее на краю бетонной подставки для благовоний. Шуджи одобрительно выгнул губы: кажется, незнакомка вполне разделяла его идею заменить традиционные благовония сигаретами. Она подожгла одну и для себя, зажала ее между покрытыми кровью-помадой губами, затянулась. Выпустила в густой летний воздух вишневый дым, оставила след на фильтре сигариллы — тоже вишневый. Интересно, к кому она пришла? Тлеющая сигарета на надгробии выглядела дерзким вызовом разложенным вокруг нее цветочкам и плюшевым мишкам, казалась неуместной и чужеродной, а оттого еще сильнее привлекала внимание. Они так и продолжали сидеть в тишине: сигарилла тлела на светлом надгробии, девушка молча курила, ни разу не взглянув на Ханму, а он беспардонно разглядывал ее, потягивая пиво из принесенной банки. Вечер тянул щупальца сгущавшейся темноты между молчаливых надгробий, тут и там беззвучно сновали летучие мыши. Воздух пах свежей травой, вишневым дымом и конечностью бытия. Когда сигарилла на надгробии дотлела до фильтра, незнакомка забрала ее, окончательно затушила о землю вместе со своей, тоже выкуренной до основания, и не глядя бросила окурки в боковой кармашек шоппера. Так и не произнеся ни слова, не посмотрев на Шуджи, она молча поднялась, отряхнула джинсы от травинок и зашагала к аллее, ведущей к выходу, ни разу не оглянувшись — ни на могилу, ни на Ханму. А он заинтересованно смотрел ей вслед. Губы сами собой растянулись в позабавленной ухмылке. Шуджи задумчиво провел по нижней языком, смачивая иссушенную ветром и сигаретами кожу. Не отрывая взгляда от удаляющегося силуэта незнакомки, он одобрительно хмыкнул. — Знаешь, Кисаки, что-то мне подсказывает: это может быть увлекательно. *** Вот так это и началось — спонтанно, без какого-либо плана, на чистом интересе и случайных совпадениях. Все, как Ханма и любил. Он вернулся на могилу Кисаки следующим вечером, в то же время, и проторчал там несколько часов в компании мертвых и данных им обещаний, которые он уже не сможет выполнить. Незнакомка не пришла. Зато следующим вечером она появилась — так же бесшумно и тихо, словно отделилась от зыбких ночных теней. Неизвестный Шуджи ритуал повторился: одна вишневая сигарилла для надгробия, одна — для нее самой. Молча докурив, девушка поднялась и ушла, снова ни разу не посмотрев на Ханму. Но он знал, что она очень даже обратила внимание на его присутствие. Чувствовал это кожей. Это повторилось и на следующий день: по той же неизменной схеме. Шуджи не делал никаких попыток заговорить с девушкой. Он ждал — подходящего момента. И дождался. Она привычно уложила зажженную сигариллу на холодный камень надгробия и снова чиркнула зажигалкой, чтобы подкурить еще одну для себя. Зажигалка плюнула несколько искорок и остыла. Девушка повторно щелкнула по колесику пальцем с облупившимся черным лаком на ногте, затем еще и еще раз — нетерпеливее, раздраженнее. Ничего — зажигалка была не живее обитателей кладбища, на котором они вот уже несколько дней каждый вечер проводили эти молчаливые минуты. Девушка раздосадованно цокнула языком и сердито выдохнула, перекатывая фильтр сигариллы между покрытых все той же вишневой помадой губ. Ну вот и его выход. Не говоря ни слова, Ханма поднялся и лениво шагнул к девушке. Она подняла голову, смерила его настороженным взглядом — впервые взглянула на него прямо и не таясь. Остановившись над ней, Шуджи протянул ей зажигалку. Девушка сосредоточенно свела к переносице тонкие брови с колечками пирсинга, будто обдумывала свои дальнейшие действия, и наконец потянулась к зажигалке. Ханма тут же отдернул руку, криво ухмыльнувшись. Она нахмурилась еще сильнее, поджала и без того тонкие губы, покрытые вишневой помадой. Ей не подходил этот цвет — делал губы еще тоньше. Продолжая нахально ухмыляться, Шуджи отступил на шаг назад, поднял руку с зажигалкой и чиркнул колесиком, приглашающе выгнув одну бровь. Девушка сердито покосилась на мерцающий огонек, будто это он, а не Ханма, дразнил ее. Что-то мелькнуло в ее темных глазах. Она прищурилась, смеривая Шуджи острым взглядом. Затем поднялась и подошла к нему. Девчонка оказалась и впрямь мелкой — конечно, не по пояс ему, как Ханма в шутку предположил вначале, но она действительно едва доставала ему до плеча. Принимая неозвученные правила игры, девушка обхватила фильтр сигариллы тонкими губами с неподходящей помадой и наклонилась к танцующему огоньку. Пара раскосых шоколадно-карих глаз вперилась в Шуджи вызывающим взглядом, пока она прикуривала сигарету из его рук. Он смотрел. Разглядывал веснушки на вздернутом маленьком носу, трогал взглядом топленый черный шоколад в ее глазах. Наблюдал, как темно-вишневые губы обнимают мятый фильтр сигареты, пока она затягивает в себя никотиновую отраву. Девушка выпрямилась, снова развернулась к надгробию, не удостоив его больше ни единым взглядом. Размеренно выпустила сизый дым из легких. Не поблагодарила. — К кому ты пришла? — впервые задал ей вопрос Шуджи, пряча зажигалку в карман худи. Голос почему-то прозвучал хрипло, но он не стал прочищать горло. Незнакомка, ставшая знакомой за эти несколько вечеров, слегка повернула голову, смерила его оценивающим взглядом. Сделала еще одну затяжку, двумя пальцами отняла от губ сигариллу с измазанным помадой-вишней фильтром. Неторопливо выдохнула дым. Облизнула темно-красные губы. Шуджи с волнительным интересом проследил за движением розового языка, задержался глазами на соблазнительной влаге на мягкой коже. — К отцу, — наконец соизволила ответить девушка. Голос оказался настолько же неподходящим ей, как и эта темная помада — тонким губам: низкий и хриплый. Таким развратные девицы шепчут непристойности во время секса по телефону. Эта соблазнительная хрипотца никак не клеилась к мрачному веснушчатому личику и по-детски хрупкой фигурке. Но Ханме понравилось. Он передернул губами и криво ухмыльнулся, выразительно обведя взглядом цветы и мягкие игрушки вокруг надгробия. Отца, как же. Эта могила могла принадлежать кому угодно, но не чьему-то папаше. А девушка, проигнорировав его насмешливо-скептический взгляд, снова затянулась и невозмутимо продолжила: — Он был астронавтом. Погиб на орбите международной космической станции, когда производил ремонт шлюза в открытом космосе. Оторвался трос. Его тело так и не смогли вернуть. Так что эта могила — пустышка. Она повернула голову и посмотрела на Шуджи прямым немигающим взглядом, будто провоцируя его поймать ее на лжи. Он уперся языком в щеку, давя широкую ухмылку. Ханма прекрасно знал, что она врет. И она знала, что он знает. — Ну а ты? К кому пришел? — ровным голосом поинтересовалась его случайная знакомая. Ха! Приглашала поиграть? Шуджи не собирался ей отказывать. — Тут лежит моя бабуля, — елейно скорбным голосом сообщил он, не трудясь согнать с губ дразнящую ухмылку. Девушка изогнула тонкую бровь. Серебряные колечки пирсинга в ней насмешливо дернулись. — Мировая была старушенция! Забрала меня из детдома после того, как предки погибли. Разбились на самолете. Не космонавты, но все же... Лучшая бабка на свете была. Никогда не давала мне заскучать. Кисаки в этот момент должен был волчком вертеться в своем гробу от той лапши, которую Ханма развесил вокруг его могилы и на ушах безымянной девчонки. Но не все из сказанного было ложью, — он ведь и впрямь никогда не давал Шуджи заскучать. Девушка без сомнений не поверила ни единому слову — на это ясно указывала ее скептически-насмешливая ухмылка, которую она тут же превратила в наигранно-сочувственную гримасу. Кивнув Ханме, она потушила сигарету — свою и «папочкину», привычно бросила окурки в кармашек шоппера. Молча кивнула Шуджи, стрельнув в него заинтересованно-оценивающим взглядом. Не сказала ни слова. Просто развернулась и зашагала к аллее, будто и не было этого разговора. Ханма смотрел ей вслед и докуривал собственную сигарету. У него были обычные «Marlboro» — он не выебывался дорогими вишневыми сигариллами, как некоторые. В отличие от своей безымянной собеседницы, Шуджи не особо беспокоился об окружающей среде, поэтому свой окурок небрежно бросил на землю и затоптал подошвой черного кеда. Во рту было горько, а на сердце легко. Ханме нравилась их маленькая игра. *** — К кому ты пришла сегодня? — лениво закинул удочку Шуджи. Вечер ложился на плечи бархатным покрывалом, пропитывался запахом вишневого табака. Небо над головами накуксилось обиженной девицей — вот-вот разразится крокодильими слезами-дождинками. Девушка перекатила сигарету между вишневых губ. Сегодня она накрасила их небрежно: помада слегка вышла за контур на нижней губе. Неизменно черная одежда, все то же неровное каре, кожаный чокер на шее. Правда, она сменила пару сережек в ухе — вместо металлических колечек ушную раковину облепили две черные каффы. — Здесь похоронен мой возлюбленный, — хрипло выдохнула девушка, так невозмутимо и безмятежно, будто не она еще вчера вдохновенно заливала про папочку-космонавта. Шуджи хмыкнул себе под нос и тоже затянулся сигаретой, давя кривую ухмылку. Их маленький спектакль забавлял его все больше и больше. — Как печально, — неискренне посочувствовал он, выпуская никотиновый дым в сумрак летнего вечера. — Очень печально, — эхом отозвалась девушка, задумчиво глядя на надгробие. Со вчерашнего дня на нем появилось еще больше мягких игрушек. Видимо, у «возлюбленного» были весьма специфические пристрастия. — Он был смертельно болен. Я провела с ним его последние минуты. Можно сказать… — она закусила губы, не заметив, что еще сильнее смазывает и так неровно наложенную помаду, — он отдал мне остаток своей жизни. В ее голосе на миг проскочили новые интонации, выбивавшиеся из ставшей уже знакомой театральности. Ханма заинтересованно покосился на нее. Чем эти последние слова отличались от всего остального вранья, которое она выдавала без запинки? Шуджи не мог понять. Как интересно… Не поворачиваясь к нему и все так же глядя на заставленное цветами надгробие, девушка задала свой вопрос, следуя их неписанному сценарию: — К кому сегодня пришел ты? — А хуй его знает, — весело отозвался Ханма. Сделав глоток пива из банки, он повернул к ней голову и наклонился слегка, так, что отросшие волосы упали на лицо. Изучая ее профиль сквозь свесившиеся на глаза пряди, он лениво протянул: — Понятия не имею, кто здесь лежит. Мне просто нравится эта могила. Во всем мире нет никого, на чью могилу я мог бы прийти. — Это грустно, — тихо прокомментировала девушка, туша свою сигариллу. Привычные действия: затушить вторую, бросить оба окурка в боковой кармашек шоппера. — Так и должно быть, — подмигнул ей Ханма. — Может быть, тот, кто похоронен здесь, на самом деле был самым грустным типом на свете. Она посмотрела на него — испытывающе, заинтересованно. Черный шоколад в ее внимательных глазах отдавал горькой сладостью. На этот раз она ушла не сразу после завершения своего маленького ритуала. И когда Шуджи протянул ей свою пивную банку — приняла ее молча. Они сидели напротив могил в приятной тишине еще какое-то время, а потом девушка поднялась и ушла. Как всегда — молча и не оглядываясь. А Шуджи еще долго разглядывал след вишневой помады, оставшийся на банке после ее губ. *** С самого утра в воздухе висела противная морось: дождевые капли были незаметны для невооруженного глаза, но оседали по-осеннему прохладной сыростью на волосах, одежде, коже. Сегодня Ханме пришлось попотеть: он некстати напоролся на полицейский патруль и потратил херову тучу времени и сил, чтобы упетлять от чрезмерно энергичных копов и сбросить их со своего следа. Впрочем, он был совсем не против небольшой встряски. Куда хуже было то, что из-за приключения со служителями закона Шуджи попал на кладбище позже обычного. Попал на кладбище позже обычного, хах. Собственная формулировка повеселила его, и он тихо засмеялся себе под нос, натягивая поглубже капюшон черного худи, чтобы спрятаться от моросящей с неба влаги. Кисаки оценил бы шутку. Асфальтированные аллеи городского кладбища пропитались тем особенным запахом, который появляется только во время дождя. Шуджи вдыхал его полной грудью, в которой вот уже который день трепетало что-то неназванное, волнительное — трепетало тем сильнее, чем ближе была новая встреча с его незнакомкой, чьи черты лица он изучил, как непонятную, но цепляющую картину сумасшедшего экспрессиониста. Сегодня Ханма сильно задержался. В голове зудящей мухой поселилась неприятная мысль, что его девчонка могла уйти, не дождавшись. Шуджи нахмурился, спрашивая себя, когда начал называть «своей» девушку, чьего имени даже не знал. Она была здесь. И как только Ханма понял это, почему-то даже стало легче дышать. Пряный петрикор просочился в легкие, заполняя до краев, готовый побороться за место в альвеолах с никотиновым дымом — неизбежным спутником их наполненных полуправдой встреч. Однако чем ближе подходил к ней, тем яснее Шуджи понимал: что-то не так. Слишком устало ссутулившиеся плечи. Слишком вяло опущенные вдоль боков руки. Слишком застывший взгляд. Слишком бледное лицо — неизменная вишневая помада казалась еще темнее и неуместнее на фоне этой больной бледности. Шуджи подошел, встал рядом молча, скосил взгляд. Она казалась отрешенной, погруженной в себя. Дождевые капли ползли по чистому лбу, цеплялись за колечки пирсинга в брови. Не посмотрела на него. Взгляд обращен на могилу с грустными, промокшими и грязными игрушками на ней, усыпанными лепестками, опавшими с принесенных цветов. В ее тонких пальцах мокла незажженная сигарилла — такую теперь только выкинуть. — Ты опоздал, — прошелестела тихо, не глядя. Что-то поменялось. В ней, в атмосфере, в самом воздухе между ними. Шуджи ведь ничего не знал о ней. Даже имени. Ему никогда не было это нужно. Он не искал привязанностей. Люди вокруг были интересны ему лишь в той мере, в какой потенциально могли избавить его от скуки. Один из таких людей разлагался сейчас под этой сырой землей. Вторая — мокла под противными струями дождя, забиравшегося под шиворот, под кожу, в самую душу. И почему-то на один глупый и очень бестолковый миг Ханма вдруг подумал, что она может растаять под этими ядовитыми струями. Мысль принесла с собой протест и незнакомый страх. Шуджи не ценил людей вокруг себя. Привык считать, что они лишь манекены на его жизненном пути. Он не хотел ценить Кисаки Тетту. И повторял себе, что этот глупый клоун не имел для него совершенно никакого значения. Он был просто инструментом. Капелькой дождя, ползущей по стеклу его жизни, о которой Ханма забыл бы, стоило бы ей высохнуть. Вот только почему-то он не забывал. Почему-то продолжал сидеть на его могиле даже после того, как уходила его незнакомка — и рассказывал. Говорил с его могилой обо всем и ни о чем. И во рту стояла горечь. А в груди колола невидимая заноза. Но ведь Шуджи не ценил людей вокруг себя. Он не хотел придавать никакой ценности этой девушке, так странно ставшей приятным разнообразием в его жизни. Он не хотел ценить Кисаки Тетту, который никогда не был ему… …или, все-таки, был? — К кому ты пришел сегодня? — бесцветно спросила девушка, не глядя на него. Пустой взгляд все так же оставался устремленным на светлое надгробие, тонувшее в дождевых слезах. Ханма молчал долго. Обдумывал. Привычная игра, знакомая, с понятными правилами. Но почему-то так сильно рвалось из груди то, что нарушало каждое из этих неозвученных правил. Рвалась правда, которую он впервые готов был признать даже перед самим собой. — Здесь лежит мой… — хрипло проговорил Шуджи и осекся, неуверенно пробуя на вкус незнакомое, непривычное слово. — Я думаю, он был моим… другом. Хуй знает. Я так и не понял. Сравнить не с чем. Он был… — Шуджи хмыкнул, усмехнулся криво, чувствуя странное покалывание под ребрами. — Он был чертовым печальным клоуном, но мне до усрачки не хватает этого ебнутого мудозвона. Она лишь кивнула. Не посмотрела на него, не проронила ни слова. Продолжала смотреть на светлое надгробие и ставшие такими уродскими после дождя игрушки на нем. Но он знал наверняка: она услышала. Более того — поняла. Шуджи нарушил правила. В конце концов, разве они не созданы для того, чтобы их нарушать? И сейчас он хотел, чтобы она тоже их нарушила. А потому спросил привычное, но такое новое: — К кому сегодня пришла ты? Она молчала долго. Смотрела на могилу, будто вела безмолвный диалог с надгробием, забыв о присутствии Шуджи. Дождь набирал силу, капли долбили по голове, стремясь пробраться под одежду. Ее волосы намокли, липли черными прядями-змеями к бледной коже. На ней снова была черная кофта-сеточка, которую Шуджи увидел в первую их встречу. Наверное, она мерзла под этим не по-летнему холодным дождем. — Моя сестра, — наконец донесся до Ханмы едва слышный шелест. — Двойняшка. Она лежит здесь из-за меня. Мы поссорились в тот день. Посрались как никогда прежде. Я так хотела поскорее отделаться от нее, что выскочила на дорогу, не заметив блядскую машину. Она оттолкнула меня. В последний момент. Шуджи передернул губами, смял их задумчиво. Грустная история, что тут скажешь. Типичная, пожалуй, но какая есть. Нужно, наверное, сказать что-то правильное. Что-то, что она хочет услышать. Это он умеет: говорить то, что людям хотелось бы услышать. — Не твоя вина, что… — начал было Шуджи, но его оборвал ее смешок: резкий, острый, злой. — Ты решил, что она погибла тогда? Хм. — Девушка мотнула головой, искривила вишневые губы в едкой гримасе. — Нет, она выжила. Но лишилась обеих ног в результате той аварии. Винила меня, я знаю. Ненавидела — за то, что спасла меня тогда и после этого уже никогда бы не надела коньки, не вышла на лед, не выиграла ни в одном соревновании. Потому что спасла меня. И ей так хотелось меня наказать. Я всегда знала, как она мыслит. Двойняшки, все-таки. — Она закусила губу, пожевала ее, фыркнула тихо. Смазала помаду: вишневое пятнышко съехало с губы на кожу под ней. — Я должна была догадаться, что у нее на уме. Ведь я, наверно, сделала бы так же. Тоже сожрала бы всю банку снотворного, чтобы избавиться от распотрошенной, ампутированной жизни. Чтобы навсегда уйти. И навсегда остаться. Вот здесь, — она жестко ткнула пальцем в свою грудь, а следом поднесла его к виску, — и здесь. Именно сегодня, месяц назад. Она ушла. А мне оставила лишь неисцелимую вину и свою любимую вишневую помаду. Может, я исцелюсь, если вымажу этот проклятый тюбик до основания? Хватит ей этого, как думаешь? Шуджи ответил не сразу. Долго молчал, исследовал взглядом искаженное неподдельной скорбью-яростью лицо. Веснушки стали еще более заметны на мокрой от дождя бледной коже. Волосы липли ко лбу. Дождевые капли облизывали ее щеки, но черный шоколад в глазах оставался сухим. Горьким. Она сказала правду на этот раз, Шуджи знал это. Просто потому, что сегодня он тоже сказал ей правду. Сегодня между ними не было лжи, не было притворства и театральных масок. Всего этого не было, — но было что-то новое. Странное чувство, забивавшееся в душу пряным петрикором. Ханма ошибся: не такой уж и типичной была ее история. И теперь он не знал, что сказать. Впервые не знал, какие слова будут правильными. Будь на его месте тип, склонный к эмпатии — постарался бы утешить девчонку, проявить сочувствие. Но Шуджи не утешал и не сочувствовал — не знал, как. Повода учиться никогда не было, как не было и желания. Да и потом… что-то подсказывало ему, что его девчонка ждала вовсе не сопливых утешений. Шуджи не знал о ней ничего, но каким-то странным образом за эту неделю с лишним все же узнал о ней слишком много. И поэтому сказал ей еще одну правду, которую она не желала видеть, упрямо цепляясь за чувство вины, ставшее главной составляющей вишневого пигмента на ее губах: — Тебе не идет эта помада. Она повернулась к нему, подняла глаза. Утопила в горечи черного шоколада. В ее взгляде не было обиды, не было уязвленности, не было просьбы об утешении. Дождевая капля медленно ползла по ее щеке — насмехалась над слезами, которые она не могла пролить. Тонкие губы разомкнулись, ловя дождинки на размазанную помаду. Чертовски не подходящий ей цвет. — Ну так сотри, — хрипло прошептала она, глядя вызывающе и пронзительно. Приказ или мольба — Шуджи так и не понял. Просто со следующим ударом сердца эта вишневая помада оказалась на его губах, во рту, на языке — вместе с ее хриплыми выдохами, пропитанными дождем и вишневыми сигаретами. Он не знал, кто из них сделал первый шаг. Это больше не имело никакого значения. Одурманенный, пьяный — Шуджи до дна выпивал ее дыхание, ее невыплаканные слезы и скорбь этим несдержанным поцелуем. Никогда еще и никого он не целовал так: до сбитого в горле воздуха, до разрывавшегося в груди сердца, до крови, до боли, до звезд под веками. Она пахла дождем и разбитыми надеждами. Шуджи не боялся ни промокнуть, ни разбиться. — Скажешь свое имя? — спустя целую вечность прохрипел он в ее припухшие губы. Теперь они были красными не от помады, так ей не подходящей — они покраснели из-за его поцелуев. А его поцелуи ей чертовски шли. — Сэй, — выдохнула она, тяжело дыша в его губы. Хрупкая, трепетала весенней пташкой в его руках. С-э-й. Шуджи перекатил незнакомое имя на языке, будто экзотический леденец, испытывая странную радость от того, что теперь знал, как называть этот горький шоколад с нотами вишни. — Пойдешь со мной, Сэй? — спросил он просто, бесхитростно. Голос хрипел, пропитанный горячими желаниями, которые не мог остудить даже этот слишком холодный для июня дождь. Ей-богу, Шуджи просто схватил бы ее в охапку и утащил с этого кладбища в свою пещеру, как распоследний дикарь, если бы она не согласилась. Он дурел от нее, с ума сходил, охеревал от самого себя, — но ни за что не отказался бы от ревущей мощи этих новых чувств в своей душе. Хотел забыться в них без остатка. К счастью, опускаться до первобытного варварства ему не пришлось. Сэй молча вложила в его ладонь свою маленькую руку. Возможно, она тоже отчаянно хотела забыться. *** Ее губы казались голыми без привычной вишневой помады, но под его требовательными поцелуями расцветали и краснели сами, не нуждаясь в дополнительном пигменте. Она отвечала ему с какой-то дикой, отчаянной агрессией, и поцелуй превращался из ласки в лихорадочное противостояние, напитанное похотью, нуждой и привкусом крови. Шуджи туманно припоминал, как они добрались до занюханного мотеля, в котором он окопался на ближайшие несколько дней. Напрочь не помнил, как неуклюже ввалились в его номер — нетерпеливые и неспособные оторваться друг от друга ни на миг. Шуджи от нее крышу рвало к хуям. С-э-й. Как это случилось вообще? Когда это случилось? А не похуй ли? Разницы не было, на самом-то деле. Потому что она горела, плавилась сейчас здесь, в его руках — и Шуджи этого было достаточно. Это все, что имело значение. Сэй ухватилась за подол его промокшего черного худи, потянула наверх вместе с футболкой, и Шуджи поддался ей, наклонился слегка, чтобы у нее получилось снять с него одежду: разница в росте была слишком большой, чтобы она смогла без его помощи раздеть его. Она казалась такой хрупкой в противовес его крупному, долговязому телу — и даже этот контраст заводил Ханму, кипятил кровь, со всей мощью устремившуюся к паху. Он послушно попятился к скрипучей кровати, повинуясь ее требовательным подталкиваниям, но, едва достигнув матраса, перехватил Сэй и опрокинул ее на спину, тут же с глухим рычанием приник нетерпеливым ртом к прохладной коже на ее шее, слизывая капельки дождя с ее горла и чувствуя под губами ее сбивчивый пульс. Маленькие ладони уперлись в его голую грудь — сухие, горячие, — толкнули решительно, вминаясь пальцами в крепкие мышцы. — Я сверху, — категорично заявила Сэй пьяняще-сексуальным низким голосом и мстительно укусила его за губу, когда Шуджи не сразу повиновался ей. — Ты же меня так раздавишь, дылда. Он самодовольно оскалился в ответ, а она ловко извернулась, выскользнула из-под него — гибкая, словно кошка, — и в следующий миг Ханма обнаружил уже себя лежащим на спине. Ухмыльнулся ей развязно, провоцирующе. Сэй деловито устроилась на его бедрах, дразняще потерлась промежностью о каменную эрекцию под его черными джинсами и победно усмехнулась одним уголком рта, видя, как исказилось от желания его лицо. Закусив губу, Шуджи пьяным от похоти взглядом наблюдал, как она медленно, дразняще тянет вверх свою черную кофту-сетку, оголяя сантиметр за сантиметром белую гладкую кожу. Лифчика она не носила: упругая маленькая грудь уязвимо оголилась под снятой черной тканью. У нее были проколоты соски — по два маленьких металлических шарика с боков на аккуратных розовых горошинах. Нестерпимо захотелось провести по ним языком, оттянуть зубами, попробовать на вкус. Член болезненно дернулся под весом ее тела, заныл от возбуждения. Над ее левой грудью виднелась татуировка: контур половинки сердца с зазубринами на обрубленном крае. Шуджи потянулся руками, огладил шершавыми ладонями тонкую талию. Если бы захотел, мог бы обхватить ее, соединив пальцы: они были достаточно длинными, а ее стан слишком хрупким. Казалось, он мог бы сломать ее одним неосторожным движением, переломить пополам, как тонкую веточку. — Какая ж ты малышка, — промурлыкал Шуджи, скользя жадными пальцами по лесенке ее ребер, двигаясь выше, пока не накрыл горячими ладонями аккуратную грудь. Набухшие твердые соски призывно толкнулись в его ладони, и он утробно зарычал от возбуждения. — Главное, чтобы у тебя в штанах не оказалось малыша, — остро улыбнулась Сэй, сама подставляясь под его руки, не отрывая потемневшего пьяного взгляда от его глаз. Шуджи сдавил пальцами упругие полушария — сильно, мстительно, — на пробу оттянул проколотый сосок, вырывая из нее гортанный хриплый стон. Сука, он готов был слушать эту музыку целую вечность. Толкнулся бедрами вверх, без усилий приподнимая ее над кроватью. — Проверишь? — игриво оскалился Ханма и провокационно изогнул одну бровь, медленно обводя пальцем контур татуировки над ее левой грудью. Они накинулись друг на друга с жадностью, срывали одежду хаотично, по-животному нетерпеливо — будто в затылки им дышал гребаный конец света. Презерватив облепил стоящий колом член — Шуджи наслаждался первобытно голодным взглядом, которым Сэй следила за его пальцами, раскатывающими резинку по увитому тугими венами стволу. — Оправдал твои ожидания? — подначил он, подтягивая к себе тонкое тело, толкаясь ноющим от напряжения членом в податливый влажный жар между ее ног. — Еще не решила, — проворковала Сэй, растягивая припухшие губы в лисьей ухмылке. Шуджи зашипел от нетерпения, когда она дразняще потерлась об него, размазывая обильную смазку во всей длине, а потом — начала опускаться, мучительно медленно, вбирала его в себя миллиметр за тугим миллиметром. Ханма дышал тяжело и хрипло, пожирая ее взглядом: наслаждался зрелищем того, как медленно, с усилием проталкивается крупная головка в тугую щель, смотрел, чувствовал, как широкий ствол распирает изнутри узкие стенки. Сэй простонала что-то неразборчивое, хмурясь то ли от боли, то ли от сосредоточенности. Какая же узкая, блять, это просто… — Охуительно, — рычаще выдохнул Шуджи, с волчьим голодом поедая глазами эту прекрасно-пошлую картину. Он сдерживал себя из последних сил, чтобы не ухватить ее за узкие бедра и не насадить на себя до упора, по самые яйца. Терпел. Позволял ей руководить, отдавал контроль. И ему это, черт возьми, нравилось. Они оба несдержанно застонали, когда она вобрала его по самое основание, уперлась влажной промежностью в его пах. — Пиздец ты шпала, — с придыханием прохныкала Сэй, притираясь набухшим клитором к его паху и все еще сводя брови к переносице в болезненной гримасе. Шуджи мстительно подался бедрами вверх, толкнулся членом еще глубже и с удовольствием вслушался в протяжный жалобный стон, который вырвал из ее горла этим движением. Сэй не осталась в долгу, сдавила его внутри себя так сильно, что теперь уже он хныкал от зашкаливающего удовольствия. А потом она задвигалась. Тонкие пальцы скользили по его крепкой груди, покрытые черным лаком ногти мстительно царапали напряженные мышцы живота, оставляя на коже злые красные полосы. Она извивалась на нем, скользила плавно, чарующе, гипнотично — и Шуджи наблюдал с благоговением: так первобытный идолопоклонник замирает перед спустившимся к нему божеством. Он тонул в ней, в каждом движении, в каждом выдохе, каждом стоне. Рычал от дикого желания, глядя, как ее пальцы скользят между ног, пока она насаживается на него — исступленно, отчаянно, потерявшись в наслаждении. Крышу рвало нещадно, и Шуджи пришлось до скрипа стиснуть челюсти, чтобы не спустить в нее здесь и сейчас, пока она танцевала на нем, бесстыдно использовала его для своего удовольствия, елозила клитором по его паху, гонясь за разрядкой, хныча и выстанывая в преддверии оргазма. Шуджи почувствовал, как ее ударило, сильно: она дернулась на нем, тугие стенки конвульсивно сжались сладкими тисками вокруг каменного от напряжения члена, пульсировали вокруг него, пока она мелко насаживалась на него еще глубже и стонала рвано, хрипло, бесстыже. Он не мог больше терпеть. Достаточно. Теперь его очередь. — Блять, — прорычал Шуджи сквозь стиснутые зубы. Перехватив хрупкое тело, он одним движением притянул Сэй к себе — и задвигался, наконец перестав сдерживаться. Маленькая грудь с проколотыми сосками танцевала перед его лицом, и Шуджи с глухим рычанием обхватил один из них губами, скользнул языком по металлу пирсинга, с энтузиазмом пустил в ход зубы. Натягивал ее на себя как проклятый, упиваясь утробными примитивными стонами, которые вырывал из ее пересохшего горла каждым новым агрессивным толчком. Между ее ног было жарко, вязко, влажно, охуенно — и он неистово вколачивался снизу в этот жар, дурея от пошлых хлюпающих звуков, мешавшихся с ее протяжными стонами. Так сильно он не кончал никогда в жизни. Оргазм все не заканчивался, путая голову, туманя разум, разрушая и созидая. — Пизде-ец… — спустя несколько минут смог прохрипеть Шуджи, все еще не в состоянии сфокусировать зрение. Выжатый до капли член гудел, между ее ног текло, и он лишь вяло надеялся, что они не разъебали к чертям презерватив этим животным трахом, в котором Шуджи, сам того не понимая, оказывается, так нуждался. Как и она. Сэй тихо дышала, обмякнув на его груди, и вяло перебирала пальцами по его разгоряченной коже. Он чувствовал тепло ее тяжелого влажного дыхания, чувствовал грохот ее сердца, перекликавшийся с ударами его собственного. Было хорошо. Нет, не так. Было охуенно. Шуджи не помнил, когда последний раз чувствовал себя так охуенно после секса. Если бы это была одна из сопливых девчачьих дорам, ему бы сейчас полагалось сказать что-то такое же сопливое. В любви признаться, хуле? — Почему только половинка сердца? — спросил Шуджи. Обвел пальцем контуры ее татуировки. — Почему «преступление» и «наказание»? — ответила Сэй вопросом на вопрос. — Хз, потому что круто? — сонно пожал плечами Шуджи, лениво выводя замысловатые узоры на ее гладкой спине. — Так почему половинка? Ждешь вторую? — шутливо подначил он, легонько ущипнув ее за бок. Сэй не дернулась. — А что, ты мечтаешь ею стать? — невозмутимо парировала она. Ханма фыркнул. — Пфф. Я мечтаю иметь сотню рабов, которые будут выполнять все мои прихоти с утра до вечера. Она тихо засмеялась, потерлась теплой щекой о его грудь, ластясь. Затихла. Шуджи замолчал тоже. — Мое имя узнать не хочешь? — неожиданно для самого себя спросил он. — Зачем? — едва слышно пробормотала Сэй в его кожу, не поднимая головы. Прижалась истерзанными после поцелуев губами к тому месту на его груди, под которым все размереннее билось сердце. — Разве так не интереснее? *** Когда Шуджи проснулся, Сэй уже не было. Она оставила после себя лишь салфетку с пафосным отпечатком губ — опять эта блядская вишневая помада, — воспоминания о лучшем сексе в его жизни и призрачное эхо дождя, с которым теперь была неразрывно связана в его сенсорной памяти. Ханма чувствовал, что Сэй не просто ушла утром из его номера. Он чувствовал, что она ушла. Насовсем. Но все равно потащился на кладбище тем же вечером. Просидел там несколько часов, уже зная наверняка, что она не придет. Сэй ушла, но Ханма не чувствовал себя брошенным или использованным. В конце концов, они не давали друг другу никаких обещаний, не клялись в вечной любви и верности. Его все устраивало. Никакой любви между ними и не было, но было… что-то. И это что-то тлело в его груди, наполняло кровь забытым азартом и предвкушением. Она могла назвать ему выдуманное имя, но Шуджи готов был поставить на свою свободу, что Сэй не соврала. Да и сестренка ее подсказала. «Мэй Огава» — гласила витиеватая надпись на надгробии, а мертвые ведь не врут. Шуджи тихо хмыкнул, затягиваясь сигаретой и разглядывая новые цветы у надгробия. Мэй и Сэй. Двойняшки ведь. Среди цветов сиротливо лежала незажженная сигарилла. Ханме не было нужды проверять, он и так знал: вишневая. Сэй растворилась в свежести дождя, осталась пьянящим петрикором в острых гранях его памяти. Вот только Ханма еще не был готов отпустить ее. Не был готов распрощаться с запахом дождя и вишни. Еще нет. Он найдет ее, разыщет, чего бы это ни стоило. В конце концов, она ведь должна узнать его имя, да? — Сэй Огава, значит, — нараспев протянул Шуджи, опускаясь на корточки у могилы ее сестры. Вытащил забытую среди цветов сигариллу, прикурил ее и аккуратно положил обратно на надгробие, в том же месте, где всегда оставляла она. Предвкушающе ухмыльнулся, заслышав первые глухие раскаты грома. — Поиграем, Сэй?