Часть 9

Когда дверь кабинета закрылась за ней, Орлова шла по коридору, не ощущая пола под ногами. Каждый шаг отдавался глухим ударом где-то в груди. Воздух казался слишком тяжёлым, словно пропитан скрытыми взглядами, догадками, подозрениями. Она держалась прямо, почти гордо — но внутри всё рушилось. Она вышла на улицу и только тогда позволила себе вдохнуть. Холодный воздух ударил в лёгкие, будто ледяной нож. Она обхватила рукой живот — неосознанно, защитно — и почти сразу заставила себя убрать руку. Слишком уязвимо. Слишком явственно..Дом встретил её пустотой. Ни шагов, ни голосов, ни человеческого тепла. Только тишина, которая давила на виски. Она медленно прошла в спальню и села на край кровати, всё ещё в формальной одежде, не сняв пальто, не разжав пальцев, вцепившихся в папку, как будто в спасательный круг. Она не плакала — слёз не было. Была только усталость, такая тяжёлая, будто она несла на себе весь город. Она закрыла глаза, и перед ней снова возник его взгляд — не презрение, не ярость, а что-то намного страшнее: узнавание. Он понял. Ничего не спрашивал, не требовал доказательств. Он просто знал. Как будто связь, которую она отчаянно пыталась разорвать, никуда не делась. Как будто всё это время они оставались… связанными. — Господи… — шёпот, больше похожий на дыхание, сорвался с её губ. — Почему сейчас? Надежда запрокинула голову и выбросила папку на пол. Бумаги разлетелись, словно белые, хрустящие листья. Она медленно легла на кровать, прижимая ладони к вискам, будто хотела удержать расползающиеся мысли. Она не хотела видеть его лицо. Не хотела слышать его голос. Не хотела помнить, что он умеет ломать и беречь — одинаково легко. Но она помнила. И это было страшнее всего. В это же время Казанцев сидел за столом, в том же кабинете, где ещё несколько минут назад стояла она. Он не тронул ни бумаги, ни телефона. Руки лежали на столе, пустые, неподвижные. Он не ожидал, что услышит подтверждение. Точнее — он ждал его, но когда услышал, внутри что-то сорвалось. Не рухнуло — нет — это было чем-то противоположным. Будто внутри него медленно, с тяжёлым скрежетом, поднималась какая-то старая, забытая плита, открывая то, что он закопал глубже, чем мог вспомнить. Она беременна. От него. Он видел перед собой её глаза — не ярость, не холод, а ужасно знакомую, отчаянную попытку сохранить контроль. Она боялась. И в этом страхе было что-то такое, от чего его грудь стянуло до боли. Он поднялся резко, словно его толкнули. Отошёл к окну. Смотрел на город — огромный, живой, равнодушный. Он должен был чувствовать торжество. Должен был испытывать власть. Должен был радоваться, что судьба снова связала их. Но он чувствовал только безумный, почти физический страх. Не за себя. За неё. За того маленького, ещё не родившегося человека, который мог стать его слабостью — величайшей, смертельной, разрушительной. Он провёл рукой по лицу, почти грубо. — Дура, — прошептал он в стекло, хотя говорил скорее себе. — Ты даже сейчас пытаешься уйти. Ему хотелось поехать к ней немедленно. Сказать, что он не позволит ей исчезнуть. Не позволит никому и ничему тронуть её. Но вместо этого он только стоял у окна, сжав пальцы до побелевших костяшек. Потому что он был Казанцев. А Казанцев не просят. Казанцев — берут. И всё же в груди пульсировало: Она не должна быть одна. Он отвернулся от окна. Ему нужно подумать. И очень быстро. Потому что если он ошибётся хоть в одном шаге — он потеряет её во второй раз. А второго раза он себе не простит. И не переживёт. Наутро Орлова появилась на работе раньше всех — тихо, как тень. Она выглядела собранной, но слишком бледной, словно ночью не спала ни минуты. Волосы были идеально уложены, на лице — лёгкий макияж, как доспех. Но руки дрожали, когда она держала ручку, и она изо всех сил прижимала локти к телу, чтобы этого не было видно. Она сидела за столом, будто в укреплённой крепости: документы ровной стопкой, экран включён, взгляд — сосредоточенный. Но внутри всё дрожало. Она вдруг поймала себя на том, что прислушивается — к шагам за дверью, к голосам в коридоре, к каждому отголоску, который мог принадлежать ему. Когда двери отдела открылись, она вздрогнула. Но это был не он. Это был Жилин. Он вошёл как всегда уверенно — слишком уверенно — и подошёл к её столу. Он не садился. Смотрел сверху вниз, будто пытаясь заглянуть прямо в душу. — Вы плохо выглядите, — произнёс он без обычного сарказма..Орлова подняла глаза. — Просто не выспалась. Жилин тихо усмехнулся. — Не выспалась… или вас терзают сомнения? Она сжала ручку так сильно, что побелели пальцы. — Я сказала вам вчера всё, что хотела, — произнесла она ровным, почти ледяным голосом. Но он не отступал. — Зато я не сказал вам одного. — он чуть наклонился ближе, и его голос стал резким, твёрдым. — Вы думаете, если уйдёте в сторону, всё закончится? Казанцев оставит вас в покое? Вы забыли, кто он? Он видел, как дрогнули её ресницы. Он поймал это движение — и пошёл дальше. — Вы снова ему отдаёте власть. Вы снова позволяете ему решать. А он уже… — Довольно, — перебила она тихо, но резко. — Это моя жизнь. — Не только ваша, — выдохнул Жилин, и всё резко оборвалось. Они оба поняли, что он имел в виду. Он знал. Может, не всё. Но достаточно, чтобы сделать выводы. Надежда поднялась. — Держитесь от меня подальше. Это не просьба. Она развернулась, чтобы уйти — но в этот момент дверь отдела открылась. И вошёл Казанцев. Он не искал никого глазами — он сразу смотрел на неё. Прямо. Спокойно. Опасно спокойно. В комнате воцарилась тишина — глубокая, плотная, как туман. — Надежда Ивановна, — произнёс он ровно. — Мне нужно поговорить с вами. Не с тобой. С вами. Формально. Холодно. Но голос не совпадал с тоном. В голосе было напряжение, собранное до жесткости. Надежда медленно обернулась к нему — и вдруг чуть пошатнулась. Не от страха — от резкого приступа головокружения. Мир на секунду плыл. Но она выпрямилась. — Я занята, — сказала она, как могла ровно..Он ответил без паузы. — Это не обсуждается. Жилин сделал шаг вперёд — почти автоматически. — Вадим Юрьевич, она— Казанцев даже не повернулся к нему. Просто бросил короткий взгляд — холодный, режущий. И Жилин замолчал. Сразу. Орлова чувствовала, как по позвоночнику пробегает холод. Они смотрели друг на друга — прям в глаза. Казанцев сделал шаг ближе..Но не тронул её. Не позволил себе. — Пять минут. Только мы. Это прозвучало не как просьба. Не как приказ. А как неизбежность..Она могла уйти. Могла развернуться. Могла бороться. Но её дыхание уже сбивалось. Слишком многое было в этом взгляде. Слишком многое — в их тишине. Она кивнула едва заметно. — Пять минут. И вышла первой, не оборачиваясь. Казанцев последовал за ней. Дверь за ними закрылась. И воздух в отделе наконец смог двигаться.

***

Они вышли в небольшой переговорный кабинет — пустой, прохладный, со стеклянной стеной, за которой шумела федерация. Дверь закрылась, и шум мгновенно стал приглушённым. Мир как будто сузился до двух тел и слишком плотного воздуха между ними. Казанцев стоял напротив неё. Не приближался. Но его взгляд — прямой, тяжёлый — держал её крепче, чем руки. — Ты беременна, — сказал он не спрашивая. Просто факт. Словно он произносил не слова, а приговор. Орлова закрыла глаза на долю секунды, чтобы перевести дыхание. — Да. Беременна. Внутри неё всё дрогнуло, но голос не сорвался. Его лицо не изменилось. Только пальцы в один момент сжались в кулак — настолько сильно, что хрустнули суставы. — И ты хотела скрыть это от меня? — в его голосе не было крика. Он был слишком ровным. От этого было страшнее. — Я никому ничего не обязана, — ответила она, но слова дались тяжело. — И уж точно не тебе. Он шагнул вперёд. И в этот момент их дыхания почти коснулись. — Это мой ребёнок. Она выдержала его взгляд. — Это мой ребёнок, — поправила она мягко. — Я его ношу. Я его защищу. Я его рожу. А ты… ты в этой истории — только прошлое, Вадим. Он словно на секунду перестал дышать. Слово прошлое ударило сильнее, чем пощёчина. — Прошлое? — повторил он почти ш шёпотом но в голосе появилась сталь. — После всего, что между нами было? После того, чем мы были друг для друга? Она сделала шаг назад. Слишком близко. Слишком опасно. — Ничего «между нами» не осталось, — сказала она. — Ты разрушил всё сам. И вот тут произошло то, что нельзя было остановить. Он схватил её за плечи — не больно, но так, будто боялся, что она исчезнет. Она вздрогнула, но не оттолкнула его. Сердце билось так громко, что казалось — слышно обоим. — Я разрушил? — выдохнул он низко, почти срываясь. — А ты? Ты думаешь, я забыл, как ты предала меня тогда? Как ты выбрала всё это вместо меня? Вадим на секунду закрыл глаза — как будто в груди что-то дернулось. — Я тебя любил, — сказал он так тихо, что звук почти растворился. — Больше, чем себя. Эта фраза ударила в неё так сильно, что ноги на мгновение подкосились. Но она удержалась. — И что ты сделал с этой любовью? — её голос был тихим, но острым. — Ты растоптал её. Ты выставил меня на своей свадьбе. Ты… ты сделал из меня тень. Его руки ослабли. Она почувствовала, как напряжение в нём ломается. Секунда. Две. Три. И вдруг — вспышка. Он шагнул назад, словно разорвал сам себя изнутри. — Значит, ты выбрала его? — голос стал опасно спокойным. — Этого… адвоката? Его? Она замерла. Он знал. Он уже всё знал. И в этот момент — что-то в нём не выдержало. — Ты несёшь моего ребёнка — и рассказываешь это постороннему мужчине? — теперь в его голосе звучала не ярость. А боль. Острая. Нечеловеческая. Орлова закрыла глаза. Её дыхание сорвалось. — Мне было одиноко, Вадим, — прошептала она. — А тебе было всё равно. Эти слова были последними. Он не ударил ракушку стены. Не кричал. Не тронул её снова. Он просто сказал: — Это не конец. Не угроза. Не мольба. Не обещание. Факт. Она смотрела на него как на человека, которого когда-то знала. Но больше — не знает. — Для меня — конец, Вадим Юрьевич. И она вышла. Дверь закрылась так мягко, что звук почти не услышали. Казанцев остался стоять посреди комнаты. Один. И только тогда его руки дрогнули. Его дыхание сорвалось. Он упёрся ладонями в стол — будто земля ушла из-под ног. И прошептал то, чего раньше не признавал даже себе: — Я не отпущу...