Часть 35

Утро началось с запаха мандаринов и лёгкой прохлады в комнате. Орлова открыла окна, впуская внутрь холодный московский воздух, и сразу почувствовала, как комната наполнилась свежестью — почти праздничной, как бывает только в конце декабря, когда город уже живёт в полутоновом ожидании праздников. Казанцев стоял у стола, раскладывая купленные вчера украшения — то, что они выбрали вместе почти случайно, но в итоге смеялись так, будто им по двадцать и они выбирают наряды для первой совместной ёлки. Он держал в руках гирлянду — длинную, серебристую, с мягким тёплым светом. — Надо проверить, работает ли, — сказал он, и провод тонко звякнул в пальцах. Орлова засмеялась. — Если она не работает, мне придётся смотреть, как ты ругаешься и пытаешься её чинить. — Это же входило в план? — он бросил на неё взгляд через плечо, тёплый, с тем чуть хищным оттенком, который бывает у него, когда он чувствует себя дома..И Орлова тоже почувствовала это — что он дома. Здесь, у неё. На её кухне. Рядом с ней..Будто так и должно быть..Она села на диван, придерживая живот — не от боли, а от привычки — и стала наблюдать, как Казанцев разматывает гирлянду. Это было странно умиротворяюще: его руки — привычные, уверенные — аккуратно, почти медленно раскладывали каждый виток. Он был сосредоточен, и от этого казался каким-то… правильным. — Ты слишком серьёзен, — заметила она. — Я всегда серьёзен, — ответил он, но в голосе проскользнула улыбка. — Нет. Сейчас — слишком. Он поднял голову: — Потому что хочу, чтобы всё было идеально. — Идеально? — она приподняла бровь. — Для кого? Он на секунду замолчал. Потом ответил — спокойно, без пафоса: — Для тебя. Для нас. Для ребёнка. Слова повисли в воздухе, и она почувствовала, как внутри становится чуть теплее..Его «для нас» звучало так естественно, будто они и не расходились, будто не было боли, не было горького прошлого. Будто он просто вернулся туда, откуда никогда не уходил. — Тогда тебе придётся ещё много всего сделать идеально, — тихо сказала она, чтобы скрыть охватившее её смущение. — У нас есть список задач. — По работе? — Вадим усмехнулся. — Или по украшению квартиры? — И то, и другое, — она протянула ему стопку бумаг. — Посмотри на эти отчёты. Федерация опять всё перепутала с поставщиками. Если платить по этим счетам, у нас не останется бюджета даже на форму. Он вздохнул и сел рядом, взяв документы. Несколько минут они говорили о работе — о спонсорах, отчётах, планах на трансляции предстоящего матча, о письмах, которые нужно отправить до конца недели. Вадим давал советы — чёткие, конкретные, иногда резкие, но всегда по делу. Она делала пометки, иногда спорила, иногда соглашалась. Это было почти как раньше — когда они работали рядом каждый день. Когда они могли разговаривать о финансировании клуба, а через секунду уже о том, что приготовить на ужин. Когда работа не разъединяла их, а наоборот — только приближала. — Смотри, если вот этот платёж… — начал он. Но вдруг он замолчал. Просто перестал говорить, положил бумаги на стол и повернулся к ней полностью. И она сразу поняла — рабочие темы закончились. Точнее, он решил их закончить. — Надюш, — сказал он и медленно накрыл её ладонь своей. — Я давно хотел спросить. — Что? — она машинально замерла, чувствуя, что вопрос будет не про работу. — Когда мы сможем узнать пол ребёнка? Женщина рассмеялась — тихо, искренне. — Ты как будто хочешь узнать это сильнее меня. — Конечно хочу, — он не стал отрицать. — И я имею право волноваться. — Право — да, — она всё ещё улыбалась. — Но ты ведёшь себя так, будто это экзамен, на который ты готовишься. — Возможно, так и есть, — он смотрел на неё с такой серьёзностью, что она не удержалась и снова засмеялась. — Вадим… — мягко проговорила она. — Ещё минимум три недели. — Три недели, — повторил он с преувеличенной трагичностью. — Это слишком долго. — Ты потерпишь. Ты же у нас мужчина сильный, — она поддразнила его специально, и он притянул её чуть ближе. — Ты издеваешься, — прошептал он почти в её волосы. — Немного, — призналась она. Он замолчал. Его взгляд задержался на её лице. Долго, внимательно, с какой-то тёплой и тихой лаской, к которой она ещё не привыкла после всех этих месяцев. — Так ты всё ещё хочешь девочку? — спросила она, осторожно, будто проверяя, готов ли он говорить об этом. Казанцев выдохнул — коротко, как будто этот вопрос задел его глубже. — Знаешь… — начал он медленно. — Я думал об этом. Много. — И? Он посмотрел прямо в её глаза, без тени смущения. — А потом понял, что это вообще неважно. Она удивлённо моргнула. — Неважно? — Нет, — он покачал головой. — Мне всё равно, кто родится. Девочка, мальчик… Это будет наш ребёнок. И всё. Он положил руку ей на живот — осторожно, будто касался чего-то хрупкого, бесконечно ценного. Его пальцы были тёплыми, уверенными. И это движение было настолько естественным, что Орлова почувствовала, как внутри что-то дрогнуло — что-то очень тихое и очень важное. — Надя, — сказал он негромко. — Я хочу, чтобы ты знала… Я счастлив. Что ты. Что ребёнок. Что мы… Он не договорил. Но она поняла. Её карие глаза вдруг стали влажными — от переполняющего чувства, такого большого, что она не знала, куда его деть..Он увидел это. Подался ближе, медленно, как будто боялся спугнуть. — Наденька … Она не сказала ни слова..И тогда он поцеловал её..Мягко. Спокойно. Так, словно этот поцелуй — не событие, а часть их нормальной жизни. Как будто они всегда так делали. Как будто этих месяцев разлуки, ссор, обид не существовало. И самое удивительное — она ответила на этот поцелуй почти сразу. Легко. Нежно. Губами, в которых дрожала улыбка, тёплая, тихая..Когда они отстранились, он всё ещё держал её лицо ладонями. — Я не хочу больше жить без тебя, — сказал он тихо. — И без вас. Она положила свою руку поверх его руки на живот. — Тогда… — она глубоко вдохнула, — тогда оставайся. До Нового года. И после тоже. Он не сказал «да». Он просто снова поцеловал её — тише, короче, но с тем же теплом. И этого было достаточно, чтобы она поняла: он останется. Навсегда.

***

Дом был погружён в ту мягкую, густую тишину, которая бывает только 31 декабря вечером, когда город будто выдыхает после суматохи последних дней и на секунду останавливается. Снег за окнами падал большими, ленивыми хлопьями, и свет фонарей делал его золотистым, похожим на медленный дождь из блёсток. В квартире Орловой было тепло. По-настоящему — так, что не хотелось двигаться быстро, не хотелось повышать голос. На столе мигали свечи. На подоконнике стояла ёлка — не слишком большая, но аккуратная, украшенная так, будто каждую игрушку они вешали с едва сдерживаемой нежностью. В воздухе пахло мандаринами, корицей и чем-то родным, едва заметным, что бывает только в доме, где люди наконец позволили себе быть вместе. Орлова сидела в кресле, завернувшись в мягкий плед, и держала в руках кружку с тёплым чаем. Живот уже округлился достаточно, чтобы заметить, как она осторожно поглаживает его, почти машинально. Казанцев стоял у окна, наблюдая за снегом. На нём была простая тёмная рубашка, закатанные рукава, и он казался расслабленным, почти домашним — так, как она его не видела давно. — Тихий Новый год, — сказал он, не оборачиваясь. — Впервые за много лет, — ответила она и улыбнулась. — Обычно ты в это время орёшь на телевизор, на команду, на судей… — Я никогда не ору, — возразил он. — Конечно. Только очень громко разговариваешь. И грозишь выбросить пульт в окно. Он усмехнулся, подняв глаза чуть выше горизонта, где над крышами мерцали первые салюты. — Признаться честно, — сказал он, — мне это нравится больше. Она тихо кивнула. Вадим Юрьевич сделал пару шагов назад и сел рядом с ней на подлокотник кресла, положив руку ей на плечи. Она позволила ему — это движение было таким естественным, будто за эти месяцы они ни разу не расставались. — Устала? — спросил он. — Немного, — она посмотрела на живот. — Он сегодня какой-то особенно беспокойный. — Уже характер проявляет, — мягко ответил он. — Или проявляет характер его отец, — тихо поддела она. Он посмотрел на неё так тепло, что она смутилась и отвела взгляд. — Сегодня ночью, — сказал он негромко, — я хочу запомнить каждую секунду. — Почему именно сегодня? — спросила она, хотя знала ответ. — Потому что это наш первый Новый год… — он провёл пальцами по её плечу, — вот так. Вместе. И потому что дальше всё будет только серьёзнее. Она подняла голову: — Ты думаешь, мы сможем? Он нахмурился — не от раздражения, а от того, что вопрос попал точно в самое чувствительное место. — Наденька, — начал он после короткой паузы, — я много думал. И про нас. И про ребёнка. И про то, как всё могло бы быть… если бы я раньше понял, что важно. Женщина почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. Разговор обещал быть честным. Слишком честным. — Ты жалеешь? — спросила она тихо. — О том, что было? — Нет, — он покачал головой. — Жалею только о том, что не был рядом, когда тебе было трудно. Когда ты была одна. Когда принимала решения, которые должны были быть общими. Она молчала. Смотрела на свечи. На мерцание гирлянды на ёлке. — Но теперь… — он осторожно взял её ладонь. — Теперь я хочу по-другому. — По-другому… — эхом повторила она. — А вдруг мы не сможем? Он медленно повернул её руку к себе, переплетая пальцы. — Мы сможем, — тихо сказал он. — Потому что в этот раз я никуда не уйду. Эти слова были не громкие, но весили слишком много. Она чувствовала их почти физически — как будто они легли ей на грудь, тяжело, но спокойно. Она повернулась к нему, всматриваясь в его лицо: в упрямый изгиб бровей, в мягкую линию рта, в лёгкие морщинки от усталости. — Я иногда боюсь, — тихо призналась она. — Чего? — он наклонился ближе. — Что всё это слишком хрупко. Что мы… построили что-то на осколках. И теперь стараемся делать вид, что это целое. Он провёл пальцами по её щеке — медленно, почти невесомо. — Надя, мы никогда не были хрупкими. Мы всегда были слишком упрямыми, слишком живыми, слишком настоящими. Разбивались — да. Но чтобы разбиться окончательно, нужно быть стеклом. А мы… мы оба железные. Она тихо улыбнулась. — Ребёнку не повезло. — Почему? — он усмехнулся. — Потому что у него будут железные родители. Он осторожно наклонился и коснулся губами её виска. — Ему повезло, — сказал он. — Потому что он будет расти в доме, где его действительно ждут. Она почувствовала, как что-то горячее подступает к глазам. Быстро моргнула. — Ты правда так думаешь? — Я не думаю, — сказал он. — Я знаю. Несколько минут они сидели молча. Просто дышали рядом. Слушали, как за окном взрываются первые салюты — приглушённо, будто в другой вселенной. Потом он снова заговорил. — Я хочу, чтобы у нас был дом. Настоящий. Не временный, не «посмотрим». Я хочу, чтобы ребёнок рос в месте, которое будет его защищать. Она вздрогнула — тихо, почти незаметно. — Дом… — прошептала она. — Ты хочешь переехать сюда? — Если ты хочешь, — сказал он. — Или мы можем найти другое место. Больше. Тише. Ближе к тому, что тебе нравится. Ты будешь выбирать. Она покачала головой. — Ты говоришь так уверенно. — Потому что уверен. Я хочу семью. С тобой. Он не произносил громких слов. И может быть именно поэтому она поверила ему полностью. Снаружи раздался громкий хлопок — первая крупная серия салютов разорвалась над городом, подсветив комнату красным и золотым. Казанцев повернулся к окну, затем снова к ней. — Знаешь, — сказал он. — Это странно, но я больше всего жду одного момента. — Какого? — она спросила осторожно. — Когда я смогу впервые взять его на руки. Она замерла — на секунду. И сердце дрогнуло. — Вадим… — Я думаю об этом каждый день, — признался он, не отводя взгляда. — Каждый. И я боюсь. Честно. Потому что я не знаю, каким буду отцом. У меня не было примера. Мне не показали, как это — любить семью правильно. Он выдохнул — тяжело. — Но я хочу научиться. Ради него. Ради тебя. Ради нас. Орлова положила руку ему на грудь — туда, где билось его сердце. — Ты справишься. Ты уже справляешься. Он закрыл глаза на секунду, как будто её слова были тем, чего ему давно не хватало. — Только не исчезни снова, ладно? — сказала она едва слышно. Он накрыл её руку своей, крепко. — Я не исчезну. Никогда. Она повернулась к нему, и он склонился над ней, их лбы соприкоснулись. И в этот момент залихорадивший город за окнами, салюты, взрывы, шум — всё исчезло. Была только она. И он. И тёплый свет от гирлянд, который переливался на её волосах. — С новым годом, Вадим… — сказала она. — С новым годом, Надя, — ответил он и поцеловал её — медленно, мягко, как будто этот новый год начинается не в полночь, а именно сейчас. Она улыбнулась сквозь поцелуй. И впервые за долгое время почувствовала совершенно отчётливо. Она не одна. Она дома. И впереди — настоящее будущее...