Часть 37

Утро выдалось холодным, словно зима наконец вспомнила о своих обязанностях. Мороз подёрнул стёкла машин тонким узором, воздух пах снегом, и в сером рассвете федерация казалась почти нереальной — тихой, сонной, словно затаившей дыхание перед началом дня. Казанцев поднялся по ступеням, толкнул стеклянную дверь и вошёл внутрь. Он шёл по коридору уверенно, но внутри у него ещё тлело напряжение — от разговора с Настей, тяжёлого, но честного. Он хотел поговорить с Надей как можно скорее, пока слова не рассыпались, пока смысл не потерялся..Когда он вошёл в её кабинет, Орлова сидела за столом, склонившись над бумагами. Она не услышала шагов — или сделала вид, что не слышала. Её волосы были собраны небрежно, прядь выбилась у виска. Она выглядела… слишком усталой для утра. — Доброе, — сказал он мягко. Орлова вздрогнула, подняла глаза — и попыталась улыбнуться. Плохо получилось. Улыбка вышла тусклой. — Доброе, — ответила она. — Рано ты сегодня. — Хотел успеть до начала её занятий, — сказал он и закрыл за собой дверь. — Нам нужно поговорить. Она кивнула, жестом пригласив его ближе, но не спросила о чём. Будто уже знала. Казанцев сел напротив, чуть наклонился к ней. — Я вчера вечером поговорил с Настей, — начал он. Она едва заметно напряглась. Пальцы, державшие ручку, чуть сжались. Она слушала. Первые пару минут — слушала. Он рассказывал, как Настя отреагировала. Как спокойно всё приняла. Как попросила только, чтобы он не исчез из жизни ребёнка. Как он пообещал. Как всё стало чище, понятнее. Он говорил искренне. Ровно. Без пафоса. И в какой-то момент заметил, что Орлова перестала ловить смысл его слов. Она сидела очень прямо, слишком прямо. Щёки её были бледными, губы — чуть сухими. Взгляд рассеянным. — Надя? — спросил он тихо. — Ты меня слушаешь? Она не ответила сразу. Только моргнула — будто возвращалась издалека. — Прости, — сказала она, тихо, почти шёпотом. — Я просто… задумалась. Но он уже понял. Вадим встал, обошёл стол и опустился рядом, на край её стула..Аккуратно взял её ладонь, холодную. — Ты плохо себя чувствуешь? — спросил он, всматриваясь в её лицо. — Ты бледная. И… тебя будто качает. Надежда Ивановна попыталась отдёрнуть руку — быстро, но не грубо. — Всё в порядке, — улыбнулась она слишком поспешно. — Просто не выспалась. Он не поверил. Чувствовал, как рука дрожит. Пальцы напряжены. — Надежда Ивановна, — произнёс он строго, но мягко. — Что происходит? Она вздохнула и, будто сдаваясь, опустила плечи. — Ничего страшного, — тихо ответила она. — Просто… твоя дочь решила провести ночь в акробатике. Она издала маленький нервный смешок. — Пиналась как сумасшедшая. Не давала спать. Вот и всё. Вадим моргнул. Тишина изменилась — стала теплее. Он выдохнул, и на лице появилась улыбка — настоящая, живая. — Значит, наша принцесса решила устроить тренировку? — спросил он, сел ближе и осторожно положил ладонь ей на живот. Орлова хотела сделать замечание — что он чересчур уверенно распоряжается её личным пространством, — но только выдохнула. От его прикосновения кожа словно стала горячей. — Похоже на то, — прошептала она. Мужчина наклонился вперёд, его ладонь лежала спокойно, уверенно, тепло. Он погладил живот мягко, так, как гладят новорождённых за ручку — с непоколебимой нежностью. — Доброе утро, маленькая, — сказал он тихим, низким голосом, и в нём было столько тепла, что у Орловой дрогнули ресницы. — Что это ты творила ночью, а? Маму мучила? Он улыбнулся, склонив голову. — Так нельзя. Мамину спину беречь нужно. Ты же у нас будущая чемпионка, да? И в этот момент малыш словно откликнулась — едва уловимое движение под его рукой. Орлова закусила губу, не скрывая улыбки. Глаза её смягчились, стали тёплыми, глубокими, почти влажными. Взгляд, который она бросила на него, был… опасно нежным. — Она тебя слышит, — прошептала женщина. — Всегда реагирует, когда ты рядом. Казанцев поднял голову. Она смотрела на него так, как смотрят на любимого мужчину. Как будто забыла всё — страхи, сомнения, усталость. Он почувствовал, как что-то внутри проваливается, растворяется. Слова сами вышли: — Ты точно в порядке? Она кивнула. Не отводя взгляда. Он потянулся, хотел убрать выбившуюся прядь с её щеки — но вдруг почувствовал, как она чуть наклонилась к нему. Незаметно, едва-едва. И прошептала: — Я люблю тебя. Слова были тихими, как дыхание. Сказаны будто случайно, но она сказала их слишком близко к его уху, так близко, что его кожа покрылась теплом. Он замер. Потом медленно поднял глаза. Он только сделал то, что было единственно правильным в эту секунду. Он поцеловал её. Медленно. Плавно. Без спешки. С тем редким чувством, от которого кровь становится горячей, а мир — мягче. Орлова не сопротивлялась. Наоборот — словно вдыхала его. Её ладонь легла ему на щёку, пальцы скользнули к шее, и она ответила поцелуем — таким же медленным, уверенным, как будто они не расставались, как будто их мир не трещал месяцами. Когда они чуть отстранились, дышали оба медленно и глубоко. — Люблю, — повторила она, почти беззвучно, касаясь губами его нижней губы. Казанцев накрыл её ладонь своей и улыбнулся — тепло, серьёзно. — Я знаю, — прошептал он. — И я здесь. Рядом. И больше никуда не уйду. Он снова коснулся её живота, а потом притянул её к себе — осторожно, как будто она была хрупкой фигуркой из стекла, хотя знал: она сильнее всех вокруг. И в эту минуту, среди документов, утреннего света и тишины рабочего кабинета, жизнь снова собралась воедино. Как будто снова стала правильной.

***

После поцелуя рабочий день не оборвался — напротив, словно вошёл в естественное русло, как горная река, что после бури вновь находит своё русло. Орлова поправила бумаги, глубоко вдохнула и села обратно. Казанцев — рядом, так же спокойно, будто всё, что произошло, было не чем-то удивительным, а чем-то давно назревшим. Он отодвинул одну стопку документов к себе. — Что у вас тут, Надежда Ивановна? — спросил, почти официально, но с мягкой усмешкой в голосе. Она бросила на него косой взгляд. — У нас, Вадим Юрьевич, — поправила она. — Не пытайтесь сделать вид, что это не ваши проблемы тоже. — Я и не пытался, — он раскрыл папку, быстро пробежал глазами текст, поставил подпись ровным быстрым росчерком. — Иначе бы я не сидел здесь с утра. Он работал удивительно сосредоточенно — так же, как в те годы, когда они были парой, когда работали ночами, когда федерация держалась на их плечах. И Орлова, сама того не желая, чувствовала, как возвращается старое ощущение — что рядом человек, на которого можно положиться, который возьмёт часть тяжести в свои руки, не спросив, не уговаривая. Они обсуждали текущие вопросы: новые договора, отчёты, заявки от регионов, предстоящие соревнования. Иногда спорили — тихо, почти лениво. Иногда молчали, но молчание их было лёгким, естественным, тёплым. Свет в кабинете становился золотым, потом тусклым — день шел к вечеру, но они не замечали. Занавески потемнели от наступающей ночи. Казанцев посмотрел на часы — те самые, что он всегда носил, строгие, тёмные, с узким ремешком. Он быстро перевёл взгляд на Орлову. — Время, — сказал он. — Какое? — она подняла голову, недоумевая. — У нас ещё… Он протянул руку и плавно, почти церемонно закрыл перед ней папку. Потом вторую. Потом аккуратно собрал в стопку остальные документы и тоже закрыл. — Рабочее, — сказал он твёрдо. — Закончилось. — Вадим, не начинай, — она нахмурилась. — Работы много. Очень много. Мы не справимся, если будем… Но он уже стоял перед ней, облокотившись ладонью о стол. — Ты беременна. В пятом месяце. И работа никуда не убежит. А вот ты — да. Если не будешь себя беречь. Он улыбнулся — медленно, по-мужски уверенно. — Силы нужны. И отдых. И еда. И нормальный вечер. Орлова хотела возразить — привычно, по инерции, как все эти годы. Но он накрыл её руку своей — теплой, уверенной. Жест короткий, но такой… домашний. — Я заказал столик в ресторане. Нашем, — сказал он. — За тридцать минут до того, как понял, что ты сегодня будешь работать до упора. Она вспыхнула. — Ты был уверен, что я соглашусь? — Я был уверен, что ты попытаешься отказаться, — он чуть наклонился к ней. — Но не позволить тебе — это теперь моя работа. Её губы дрогнули — то ли от возмущения, то ли от того, что ему вновь удалось её обезоружить. — Ты всегда всё делаешь слишком самоуверенно, — пробормотала она, медленно вставая. — Потому что иначе ты не остановишься, — ответил он и подал ей руку. Она взялась, не споря. Он помог ей подняться медленно — слишком медленно, по её мнению. Но она, чувствуя, как потягивается спина, как тяжелеет живот, как немного кружится голова, всё же признала про себя, что это приятно. И необходимо. Он взял её пальто, встряхнул, расправил и поднёс к ней. — Держись, — сказал он мягко. Она повернулась спиной, позволила ему аккуратно надеть пальто. Его руки — уверенные, вдумчивые — скользнули по её плечам, поправили воротник. Женщина закрыла глаза на секунду, впитывая эту заботу, от которой внутри становилось странно спокойно. Как тогда. Как прежде. Как в той жизни, которую она считала потерянной. Вадим Юрьевич заметил её паузу, но ничего не сказал, только чуть улыбнулся и подал шарф. — Осторожнее на ступеньках, — сказал он, когда они вышли в коридор. — Я беременная, а не инвалид, — буркнула она. — Я в курсе. Но эти ступеньки в состоянии угробить и профессионального спортсмена, — он широко открыл перед ней дверь. Она рассмеялась — впервые за весь день. Он проводил её до машины, не отпуская её локтя, будто это была привычка. Привычка, которая никуда не делась. В ресторане было тепло, лампово, мягко. Распахнув перед ней дверь, он словно возвращал её в место, где два человека могут быть просто собой — без федерации, без стресса, без прошлого. Надежда Ивановна огляделась, улыбнулась — почти незаметно. — Ты всё предусмотрел, — сказала она. — Конечно, — ответил он. — Я же знаю, что у тебя сегодня был долгий день. — У нас, — снова поправила она. Он чуть наклонил голову, признавая это..Они прошли к столику — у окна, но в тени, так что их не было видно со входа. Стол накрыт просто, но со вкусом — белая свеча, маленькая еловая ветка, тихий свет. Они сели напротив друг друга, но он тут же подвинулся ближе — не навязчиво, но так, что ей стало тепло в груди. — Надюш, — сказал он, мягко, но серьёзно. — Я останусь с тобой сегодня до конца. Так, как раньше. — А если завтра работы будет ещё больше? — она приподняла бровь. — Значит, завтра тоже останусь. Она вздохнула, но глаза стали мягче, теплее. — Ты слишком спокойно держишься, — покачала головой. — А у нас дел — на неделю вперёд. — И мы сделаем всё, — он расслабленно откинулся на спинку сидения. — Но ты — не в одиночку. Не в этом состоянии, когда каждая лишняя бумажка заставляет тебя хмуриться. Она улыбнулась краешками губ. — Ты заботишься обо мне. — О вас обеих, — поправил он. — У меня тут двойная ответственность. Он протянул руку и накрыл её ладонь, такой маленькой, тёплой. Она позволила. И на секунду замолчала. Потом тихо сказала: — Спасибо, что остался со мной сегодня. Казанцев наклонился ближе. — Наденька, — произнёс он. — Я и не собирался тебя оставлять. Она встретила его взгляд — и вдруг поняла: этот вечер уже стал частью чего-то большего. Того, что возвращалось. Того, что оживало. Впереди их ждал ужин — тёплый, долгий, настоящий. И разговоры — не только о работе. И будущее — пусть и сложное, но общее. И впервые за долгое время Орлова почувствовала спокойствие. Глубокое. Настоящее..Как будто рядом — её человек. И он никуда не уйдет...