Часть 1

Кирилл заткнул ухо наушником и прислонился к холодному стеклу. Звонок только что прозвенел, меньше всего сейчас хотелось наткнуться на учительницу или ее негласных прихвостней, ради оценки в четверти готовых выследить прогульщиков и всех ей неугодных любой ценой, хоть по-собачьи водя носом по грязному полу коридора. Флинс презирал их и этого не скрывал. В стенах этой школы лицемеров и так хватало: из-за концентрации в воздухе лжи и лести иногда становилось тяжело дышать. Хотелось закурить, но он уже твердо пообещал себе, что бросит. Из-за участившегося кашля, постоянного раздражающего желания, преследовавшего его даже во сне и не дававшего нормально сосредоточится на учебе, музыке, даже собственных мыслях. Ну, и… были еще причины. Кирилл чуть отвернулся, глядя в окно и притягивая острые колени поближе к груди. За запотевшим стеклом он разглядел высыпавших во двор одноклассников, и во главе компании – Варку, в рубашке навыпуск и расстегнутой куртке, пока все остальные натягивали капюшоны и кутались в шарфы. Варка Кириллу нравился: своей прямолинейностью, искренностью и добротой. Он был одним из немногих в его классе, с кем Флинс бы с удовольствием сел за одну парту или согласился делать проект, только вот самому Варке он никогда не был особо интересен. Кому захочется общаться с молчаливым чудиком с последней парты, у которого за спиной шепчутся, показывая пальцем на крашеные волосы и странную одежду, и, не сговариваясь, обходят стороной, когда вокруг есть гораздо более задорные, смешные – нормальные люди, готовые следовать за тобой куда угодно. Кирилл по привычке похлопал по карману и тут же тихо цыкнул. Окно и подоконник холодили спину, но он оставался на месте, уговаривая себя, что потерпеть осталось всего пять минут. Об этом местечке под лестницей никто не знал, благо что тут стоит старый шкаф, который не может добраться до места своего упокоения – мусорных баков сбоку от школьных ворот – уже около шести месяцев, и который загораживает проход. Флинс обнаружил его совершенно случайно, когда еще не бросил курить и искал место, где можно это сделать, не дожидаясь конца уроков. Мимо прошел кто-то из учителей, и он посторонился, но не уперся спиной в стену, как ожидал, а едва не грохнулся назад, прямо в груду сваленных под лестницу коробок, швабр и еще каких-то непригодных для использования вещей. А в углу, у самого пола расположилось превосходное окно с широким подоконником, на котором уместился даже он во весь свой немаленький рост. Музыка хорошо заглушала посторонние звуки из коридора: вопли, оскорбления младшеклассников, споры и крики учителей. Однако сквозь весь этот шум внезапно пробился отчетливый, громкий всхлип. Флинс удивленно замер, потянулся было к наушнику, а в следующую секунду заметил в щель между лестницей и втиснутым под нее шкафом, как мимо быстро пробежала его одноклассница. Лаума. Больше не заботясь о злой учительнице и ее стукачах, Кирилл вынырнул из-под лестницы, огляделся и поспешил в ту сторону, куда Лауму унес стук каблучков. Свернув за угол, он понял, что в женский туалет. Как и мужской, его в их школе никто особо не посещал – кроме тех, кто использовали его, как курилку, – так что Флинс рискнул и, на всякий случай уставив глаза в пол, толкнул дверь. Там, как и ожидалось, было пусто: задувал в приоткрытое окно ветер, чуть скрипели измученные жизнью двери кабинок. Он чуть постоял на пороге, глянул в зеркало с длинной трещиной посередине, по привычке коснулся синяков под глазами, а потом вздрогнул, услышав тихий плач. Кирилл широким шагом преодолел расстояние до последней кабинки у окна и остановился. В приоткрытую дверь он увидел спину Лаумы, которая, сидя на полу, одной рукой утирала слезы, а другой сжимала рубашку на груди. Боясь ее напугать, Флинс своим неслышным шагом вернулся немного назад, а потом тихо позвал по имени. Плач резко прекратился. Девушка испуганно шмыгнула носом и торопливо поднялась на ноги. Кирилл услышал, как стукнули каблуки по треснутой плитке. – Ты… – Это Флинс, Кирилл. Прости, не бойся, я просто хотел спросить… Что-то случилось? Лаума долго молчала, а потом, приняв решение, наконец произнесла: – Ничего нового. Испортили рубашку. Не стоит беспокойства, тебе не нужно в это вмешиваться. Ее голос звучал глухо – от слез и приглушенный дверью, которую она захлопнула, едва услышала, что не одна. Флинс шагнул вперед, намеренно громко стукнув тяжелой подошвой, чувствуя, как в груди закипает холодный гнев. Не на Лауму – ни за что. На ублюдков, которые почему-то не понимают, что не имеют права даже стоять рядом с ней. Не то что смеяться. Не то что... – Что они сделали? Он знал, что хорошо умеет контролировать эмоции. Так и сейчас: все, что бушевало внутри, не прозвучало голосе. Лишь негромкий, в меру взволнованный тон. Лаума беспокойно втянула воздух. Кирилл осмелился сделать еще один шаг вперед, и она тут же воскликнула: – Нет, стой, не смотри! Флинс послушно остановился. – Они… ну, я не знаю, кто точно это сделал… Зато я знаю, мелькнуло у него в голове. – Надрезали пуговицу на рубашке, по время физкультуры, наверное. Ну, она и порвалась. Прямо на груди. Не говоря ни слова, Флинс сбросил на пол полупустой рюкзак и стащил через голову кофту. Потом шагнул к последней кабинке и, не глядя, протянул вперед руку. – Держи. Лаума застыла, как он предполагал, прижав ладонь к губам. Милый жест: она часто так делала, когда удивлялась. Кирилл лишь надеялся, что она не станет отказываться. – Ты... не замерзнешь? – Нет, не волнуйся. У меня пальто в раздевалке. – Пальто, над которым смеялось пол школы. – Бери. Девушка аккуратно приняла кофту у него из рук и, пару раз стукнув по полу каблуками, быстро надела: до него донесся шорох ткани. Через минуту она вышла из кабинки, торопливо стирая слезы со щек. Флинс обернулся, и она смущенно спросила: – Сильно тушь потекла? Он внимательно вгляделся в красивое лицо со слегка покрасневшими щеками и кончиком носа, а потом протянул вперед руку. – Совсем чуть-чуть. И стер темный подтек из уголка глаза. Лаума вздрогнула, ощутив прохладное прикосновение к коже, и тут же поспешила к треснутому зеркалу, единственному на весь туалет. Кирилл стоял за ее спиной, глядя на их отражения: свое, в белой рубашке и с тенями под глазами, которые, казалось, с каждым днем пролегали все глубже, и ее, по-волшебному красивое, чью красоту не могли затронуть ни слезы, ни горести. Неудивительно, хоть и по-прежнему отвратительно, что таких людей обижали. Смеялись, оскорбляли, не в силах оставить без внимания – потому что завидовали красоте, не внешней, хотя в случае Лаумы работало и то, и другое, а внутренней. Душевной. Со своего первого дня здесь Флинс всегда оставался в стороне, что бы это ни было: проекты, поиск добровольцев, насмешки и обсуждения за его спиной, несправедливо выставленные оценки и сплетни. Наблюдение со стороны было удобным, выгодным и всегда приносило свои плоды, гарантируя спокойствие и независимость. Но впервые не смог последовать привычке тогда, когда дело коснулось ее, Лаумы Луночарской, старосты их класса и одной из самых красивых девушек в школе по скромному мнению Флинса. Кроме Варки, она тоже была той, за кем Кирилл украдкой наблюдал и восхищался. Ее ответственностью, добротой, силой духа и острым умом. Он часто видел ее с книгой – не с учебником и даже не с тем, что было задано по литературе, – а с романом, современным или классическим, который Лаума выбирала сама. Ему всегда нравились читающие люди, и он сам читать очень любил, только у них дома книг, к сожалению, никогда не водилось. Флинс часто коротал вечера после школы в парке, где стояли специальные будки-шкафчики, куда люди приносили старые ненужные книги и откуда их можно было забрать домой – он всегда возвращал, – или в небольшой местной библиотеке. Книг, которые читала Лаума, он не знал – в парковых будках зачастую водились лишь руководства по сбору техники, старые газеты и кулинарные книги. Впрочем, по обложке и названию догадаться о содержании было не так уж трудно. Из-за одной такой и произошло то, что произошло. Кто-то из одноклассников, которых Кирилл просто на дух не переносил, перегнулся через ее плечо и мерзко прогнусавил: – «А если ты все-таки женишься на ней, Гилберт, ты разобьешь мое сердце, так ты и знай»! Что за бред, Лаума, и тебе вот эти сопли нравятся? Не знал, что кто-то серьезно такое читает! Щеки девушки вспыхнули от смущения. – Это… – Да ладно, можешь не оправдываться, все и так знают, что девкам только одно интересно! Флинс подошел тихо, со спины. – Тебе лучше сейчас же перед ней извиниться, если не хочешь поставить первые зубные протезы в семнадцать лет. Парень едва не подпрыгнул на месте. – Это ты, придурок? Какого… – Он обернулся через плечо, но не на убравшую книгу Лауму, а на пустой учительский стол, и разом осмелел. На лице расплылась улыбка. – Ну и какого хуя, интересно, ты мне сделаешь? Удар пришелся на левую скулу. Голова парня мотнулась в сторону, Кирилл размахнулся и ударил еще раз: хрустнула кость. Одноклассник вскрикнул от боли и схватился за нос, из которого капала кровь. – Ну как? – спокойно поинтересовался Флинс, опуская рукава. – Все еще не хочешь извиниться? – Прос...ти… – прохрипел парень, но Кирилл сочувственно покачал головой и, схватив его за плечо, развернул к потрясенной Лауме. – Не передо мной. Перед ней. Тот неразборчиво что-то простонал, и в этот момент в класс зашел учитель. Увидев эту картину, он возмущенно указал на дверь: – Оба, к директору! – Он неудачно упал, зацепился о парту, – возразил Флинс и чуть приподнял одноклассника над полом, так что носки стоптанных кроссовок чиркнули по паркету. – Хотел отвести его к медсестре, но сопротивляется. – Со мной, живо. – Кирилл передал его учителю без лишних вопросов и развернулся к Лауме, краем уха отмечая, что в классе воцарилась необычная тишина. – Ты… – Она все еще выглядела пораженной до глубины души, и Флинс поспешил извиниться: – Прошу прощения за эту неприятную сцену. Однако в случае с такими людьми необходимо убеждаться, что они усвоили урок. В особенности, когда подобные непотребства касаются прекрасной девушки. Лаума, слегка покраснев, опустила глаза. Флинс глянул на книгу, лежащую на парте обложкой вниз. – Это «Незнакомка из Уайлдфелл-холла», – ответила она на невысказанный вопрос. – Одно из первых произведений, которое поднимает тему неравенства и положения женщин в обществе… иронично, правда? Она подняла глаза и натолкнулась на слегка завороженный взгляд Флинса, прикованный к ее лицу. Смутилась и неловко улыбнулась. – И правда, – согласился он. – Действительно. В тот день он вмешался, и наивно полагал, что это что-то изменит. Но вышло так, что он недооценил людскую глупость и жестокость. Хоть у Кирилла от этого и неприятно тяжелело на сердце, Лаума перестала носить в школу книги и читать на переменах. И все равно повод нашли. Им даже не нужен был повод: любое грубое, ядовитое слово, и на щеках Лаумы вспыхивал стыдливый румянец, давая повод для новых подколок и злобного удовлетворения на уродливых, гнилых лицах. Каждый раз Флинс находил способ защитить ее от всего, что не пресекалось даже учителем, но в моменты, когда его не было рядом, вот как сейчас, на душе растекалась тихая грусть от осознания того, что она сама не может себя защитить. Слишком мягкая и добрая, чтобы ранить хоть ударом, хоть колким словом, как, например, Нефер из параллели, которая, если верить слухам, еще с младшей школы дралась лучше всех вместе взятых мальчишек. Да, может, грудь у Лаумы и была чуть больше, чем у остальных девушек в классе. Она старалась скрыть это, как могла, надевая кофты и кардиганы, но учителя постоянно делали ей замечания, не веря, что она может мерзнуть в отапливаемом классе, слегка сутулилась и скрещивала руки. Но Флинс не мог даже предположить, насколько безмозглым нужно было быть, чтобы поставить ей это в вину или смеяться над этим, не понимая, что особенности строения человеческого тела не может контролировать абсолютно никто. Кирилл смотрел, как она быстро поправляет макияж перед зеркалом, и, внезапно вспомнив, что купил вчера вечером, гадал, подходящее ли сейчас время, чтобы об этом сообщить. И в итоге решил, что почему бы и нет. – Кстати, Лаума. – Она обернулась, и Флинс в очередной раз поразился тому, как у кого-то могут быть настолько красивые глаза. – Я тут принес кое-что… Ты ведь о них говорила, верно? Он мельком услышал разговор, проходя по коридору, когда Лаума говорила с парой младшеклассниц. В младших и средних классах ее очень любили, даже хотели с ней вместе основать свой небольшой клуб, но до реализации этой идеи так и не дошло. Лишь в собственном классе ей почему-то не давали покоя. Флинс высыпал на ладонь конфеты-леденцы в зеленых обертках. Глаза Лаумы удивленно расширились. – Да… Как ты… – Угощайся. – Он протянул ей раскрытую ладонь, и девушка осторожно взяла конфетку. – Спасибо. Это мои любимые. – Она развернула фантик и отправила ее в рот. – Попробуй тоже. Кирилл послушался. На языке расцвел приятный кисло-сладкий вкус ежевики, который через несколько секунд причудливо перемешался с мятой. Лаума забавно улыбнулась выражению его лица. – Вкусно, правда? – Слезы на ее лице давно высохли, в глазах теперь играла лишь робкая улыбка – такая очаровательная, что Флинс не сразу смог отвести взгляд. – Очень. Трель звонка вырвала их из какого-то смущенно-радостного замешательства. Лаума поправила на груди его кофту и внезапно произнесла, загнав за щеку конфетку: – Хочешь сесть со мной? Он думал не долго. – Почту за честь. Они вместе отправились в класс, жуя конфеты и больше не боясь – ни стукачей и злосчастных учительских допросов, ни обидчиков, какими бы острыми не были их ножницы и злые языки.