-

Япония встречает их снегом. Первые снежинки падают с неба еще когда самолет только садится в аэропорту, когда же Чуя с Дадзаем наконец-то проходят таможенный контроль и выходят наружу под звуки смутно знакомой бодрой мелодии, которую разливают динамики в зоне ожидания, снегопад уже полностью захватывает город. Огромные белые пушистые хлопья медленно вьются в воздухе, кружатся хороводами вокруг высоких фонарей и мягким ковром оседают на тротуар, припаркованные машины, плечи и головы прохожих. Дадзай поднимает воротник плаща — после Австралии здесь дико холодно — и мрачным взглядом окидывает улицу: Мори должен был прислать за ними машину. Он не замечает, когда Чуя отстает: понимает, что того нет рядом, только когда водитель машины, найденной среди десятка таких же, вопросительно смотрит Дадзаю за спину; раздраженно поворачивается, уже готовый сказать что-то язвительное. Чуя стоит, спрятав руки в карманы и задрав голову. Его нос и уши раскраснелись, снег невесомо оседает на волосах, и в теплых огнях, которыми подсвечен вход в аэропорт, снежинки мелко искрятся. «...dreaming of a... the treetops... bells in the snow...» — едва слышным эхом доносится в воздухе. — Слушай, ты поезжай, а я, наверное, еще пройдусь по городу. Все равно босс сказал, что мы свободны до завтра, — Чуя медленно опускает взгляд, но смотрит невнимательно, словно мыслями уже где-то далеко, а глаза сияют, как в те моменты, когда они обращены на сестрицу Коё. Дадзай недовольно дергает уголком рта. — Какого черта? — ему холодно, снег так и норовит залететь за шиворот — стоило брать шарф, а не думать о том, что так он будет слишком похож на Мори, — и внезапная идея Чуи раздражает куда больше, чем могла бы. Тот окидывает Дадзая еще одним невнимательным взглядом. — Белое Рождество ведь, — говорит так, будто это все объясняет. — Не помню, когда было последнее. Да и вообще в последние годы снег в Йокогаме не помню. Дадзаю хочется ехидно предложить Чуе махнуть в Россию, раз тому так не хватает снега в жизни, но что-то его останавливает. Вместо этого он отдает короткий приказ сбитому с толку водителю и неохотно плетется вслед за Чуей до остановки рейсового автобуса. Людей оказывается много — настолько много, что их зажимают в самом углу салона. Дадзай тихо шипит проклятия себе под нос, балансирует буквально на одной пятке и всерьез борется с совершенно детским желанием со злости оттоптать Чуе ноги. Остановка проходит за остановкой, кто-то выходит, кто-то заходит — а Чуя просто смотрит широко открытыми глазами за окно, и в его зрачках отражаются огни встречных машин. Какой логикой он руководствуется, выбирая свою остановку, Дадзай так и не понимает, но выходит следом — и сразу же снова жалеет, что надел всего лишь плащ. Улицы Йокогамы полны прохожих. Дадзай огибает парочку — парень кутается в кривой, явно связанный вручную шарф, девушка, раскрасневшаяся не то от мороза, не то от смущения, бросает на него короткие взгляды и тут же прячет глаза. Через дорогу, сопровождаемая сигналами машин, перебегает шумная компания подростков. На переходе нервно топчется и поглядывает то на светофор, то на собственные часы мужчина с жалобно прикрытой несколькими волосинами лысиной; в руке он держит коробку — торт, вспоминает Дадзай, кажется, что-то о такой традиции было в одном из журналов, которые в последнее время полюбила листать Элис. Витрины магазинов и окна кафе разливают теплый оранжевый свет, нити бесконечных гирлянд опоясывают голые ветви деревьев и сияющей паутиной тянутся над тротуарами. «...how lovely are thy branches», — выводит мелодичный женский голос из спрятанных неизвестно где динамиков. Чуя идет медленно, снегопад, который все не прекращается, вырисовывает вокруг его невысокой фигуры свои сложные узоры, и Дадзай не знает, сила ли это гравитации или просто иллюзия, вызванная слишком уставшим мозгом. Глухое раздражение с каждым шагом все больше грызет изнутри: свет, улыбки, разговоры, навязчивые мелодии, проклятый снег — все это сливается в один сплошной фон, и Дадзаю хочется его разорвать, уничтожить, раскромсать ножом на полосы, как полотно старой картины, так, чтобы больше нельзя было склеить и восстановить. Он точно не часть этого приторно-счастливого мира, ему здесь нечего делать, тогда зачем... Он почти врезается Чуе в спину. Глотает проклятия, вскидывает вверх раздраженный взгляд. Чуя останавливается на самом краю большой площади. Замирает, широко распахнув глаза. — Ничего себе… — выдыхает так тихо, что Дадзай буквально читает слова по его губам. Дадзай оглядывается, и раздражение новой волной поднимается внутри. На площади нет ничего особенного: по центру высится привычная для Рождества елка, сверху донизу завешенная гирляндами. Гирлянды же тянутся от ее верхушки к краям площади, накрывая ее сияющим шатром. Снег сыпется и сыпется сверху, кружится в мерцающем свете, падает на окутанные иллюминацией деревья. Таких мест в одной Йокогаме не счесть, что уж говорить обо всей Японии — и все же Чуя смотрит на это такими невыносимо сияющими глазами, что Дадзая тошнит. Идиотизм. Идиотская идея с самого начала. Те, кто претендует на пост главаря портовой мафии, живут совсем другой жизнью, им не место среди показательно-картонного счастья обывателей. Они не покупают торты на праздничный ужин, не вяжут собственноручно шарфы в подарок и не смотрят на кружащийся в сиянии гирлянд снег такими глазами, словно это действительно красиво. И все же в этом хороводе света и улыбок Чуя выглядит настолько правильно, настолько на своем месте, что в груди болезненно колет. — Ты что, рождественскую иллюминацию никогда не видел? — раздраженно бросает Дадзай, в очередной раз безуспешно пытаясь закутать в плащ голую шею: это холод, во всем виноват холод, если бы не он — ему бы и близко не было так паршиво. Чуя лишь невнимательно пожимает плечами. — Не видел, — отвечает так просто, что внутри что-то неприятно скребется. — В Сурибачи к Рождеству никто ничего не украшал, а ходить в город не было времени, нужно было защищать своих. Правда, однажды Сакура украла гирлянду из какого-то магазина, и они с Юан повесили ее прямо над входом на базу. Но она сгорела почти сразу, наверное, была бракованной. Дадзай цепким взглядом окидывает лицо Чуи, пытаясь распознать на нем печать пережитого горя, найти следы незажившей раны, сожаления или еще чего-нибудь такого, но не видит ничего. Чуя стоит, свет гирлянд нежно окутывает его фигуру и теряет свои блики в его волосах, снег вьется вокруг, и Чуя смаргивает длинными ресницами пушистые снежинки. «Sleep in heavenly peace», — поет звонкий детский голос где-то высоко, словно в самом небе. Дадзай смотрит, как раз за разом срываются с тонких губ и тают в холодном воздухе облачка пара, как восхищенно сияют голубые глаза — и неприятное ощущение, грызшее до этого изнутри, словно немного отступает. Он в который раз безуспешно поправляет воротник плаща, поводит плечами и прикрывает глаза. Свет, который собрался вокруг Чуи, не иначе как привлеченный его гравитацией, словно подступает ближе, касается носков туфель и впервые за бесконечность времени не убегает. Дадзай шумно выдыхает. В конце концов, он может побыть здесь еще немного.