Часть 7

- Неверно. Здесь, здесь, и здесь, - тишина в кабинете прерывается обреченными вздохами Флоренс, но они тут же теряются где-то в воздухе, смешиваются со звуком скользящей по бумаге гелевой ручки. Уже на протяжении месяца Моника остается в кабинете Леви после уроков. Сложно сказать, что на самом деле приносит девичью задницу в это местечко. Рвение поступить в ВУЗ? Да не то что бы. Ссоры с семьей? Может, угрозы лишить младшую карманных денег и прочих благ юношеской жизни? Все это, конечно, печально, но суть кроется не только в этих вопросах. Тот вышедший за рамки обыденной нормальности вечер крепко обосновался в памяти Флоренс. Оно и понятно: как часто вам хочется поцеловать своего препода по математике? Нет, нет. Как часто ему хочется поцеловать вас? И если первое школьница не собирается пояснять даже самой себе (все это звучит как-то до странного подозрительно и больше похоже на подростковое наваждение), то в последнем сомнений нет. Не бывает вскользь-брошенных-на-губы-взглядов-просто-потому-что-так-захотелось. Как и не бывает внезапных порывов «давай-подвезу-потому-что-мы-задержались-из-за-твоей-тупости» и близости на автомобильных сиденьях, от воспоминаний о которой девичье сердце бросается в пляс. Все это выглядит так по-дебильному романтично, что Моника начинает заблуждаться в своей вменяемости. Да и сам Аккерман не из тех людей, что будет обсуждать подобные вещи со своей ученицей. Вот именно, что Флоренс его ученица. «Ты не так все поняла, балда. Я просто помог, потому что у тебя руки растут не из того места, а ты подумала, что я хочу тебя поцеловать? Как твои три извилины дошли до такого?» В голове Моники это представляется именно так. К тому же, взрослый мужчина с повадками выверенного педанта-чистоплюя вряд ли посмотрит на девчонку, у которой познания геометрии заканчиваются на рисовании собственных бровей. Они знакомы два месяца, а Флоренс по-прежнему не знает о своем учителе ничего, за исключением списка вещей, которые ей делать не стоит. «Не опаздывать на мои занятия» «Не заходить за поля тетради» «Никакого корретора, зачеркивать только карандашом» «Всегда иметь при себе циркуль и линейку» «Выполнение домашнего задания обязательно» «Волосы должны быть собраны» «У всех тетрадей и книг должны быть обложки» «Звук уведомлений должен быть выключен» И это только часть его red flags. Весь перечень Аккерман прислал Монике сообщением после второго внеклассного урока. На нем он с каменным лицом просмотрел только начатый школьницей конспект. Мракобесие, творившееся на бумажных листах, было приказано переписать, чем горе-ученица и занималась всю последующую ночь, закатив глаза. Но это незнание своего репетитора только подкрепляет интерес, и рвение к математике - явно не та причина, по которой девушка приходит на занятия. Около семи часов вечера. Остатки закатного ноябрьского солнца совсем слабо пробиваются сквозь завешенные окна, свидетельствуя о подходящем к концу рабочем дне. Учащиеся давно покинули стены гимназии, и только Флоренс сидит в аудитории на третьем этаже. Все здесь пропитано нелюбимым ей предметом: кажется, даже комнатные растения на подоконниках питаются не светом и влагой, а лекциями о логарифмах и интегралах. Склонившись над злосчастной тетрадью, девчонка выжимает из себя познания в математике. Она чувствует себя заводной игрушкой, повторяющей изо дня в день одни и те же движения, не видя никакого прогресса. - Я вообще ничего не понимаю! - неожиданно для самой себя, Моника отпихивает в сторону канцелярские принадлежности и захлопывает тетрадь. После таких махинаций все каллиграфически выведенные линии учителя точно пойдут в эротический круиз, - Я ничего не понимаю в этой ебаной математике! Я сдаюсь! Слова пролетают каждый сантиметр в помещении и разрываются где-то наверху фейерверком, оставляя после себя неприятное горькое послевкусие оглушающей тишины. И в этом отсутствии звуков слышно только гулкие удары ее сердца. Язык в который раз оказывается быстрее мозгов. Она жмурится, ожидая чего угодно: подзатыльника, например. И пусть Аккерман никогда не поднимал на неё руку, за такое Флоренс готова подставить свою голову. Или хотя бы получить наказание в стиле «я отправлю тебя драить унитазы, а после собственноручно вымою рот с мылом». Но ничего не происходит. Осмелившись, девушка переводит взгляд на своего наставника, приоткрыв глаза. Прежде склонившийся над ее тетрадью, мужчина стоит, выпрямившись. На его лице не дрожит ни один мускул, физиономия не излучает выражения злости или негодования. Аккерман впечатляюще равнодушен. Маска безразличия по обыкновению накрывает его лицо, пока в глазах размеренными волнами покачивается холод и серовато-синее спокойствие. Он отходит к двери в лаборантскую и кидает, не поворачиваясь к ней: - Раз тебе это не нужно, мне это не нужно вдвойне. Можешь покинуть мой кабинет, на этом наши занятия окончены. - Что? - Проваливай, говорю. И скрывается за дверью. *** - Чурбан какой, я же не говорила все это всерьез, - бормочет себе под нос Моника, спускаясь по лестнице, - Выставил меня за дверь, как щенка. Леви срывается редко. Вернее, на ней он почти никогда не срывается. Несмотря на откровенное тугодумие подопечной, мужчина каждый раз объясняет ей элементарные вещи по новой, закрывая глаза даже на незнание банальных формул из средней школы. По крайней мере, делал это раньше. Двигало Аккерманом желание остаться в этой гимназии или что-то другое - неизвестно, кажется, никому. И уж тем более это не известно Флоренс. А потому такое грубое заявление кажется ей странным, резким, пусть и в стиле математика. Оно неслабо задевает гордость, бьет по женскому самолюбию, и потому Моника гневно стучит каблучками чищенной обуви по ступенькам, хмуря брови и думая о том, как отыграется на ней Аккерман на следующем занятии. - Прости, я совсем не смотрела, куда иду! Она сталкивается с девушкой, что сломя голову бежит вверх по лестничному проему. Рвению можно позавидовать: Флоренс в этих коридорах мчится так только за свежеиспеченными булочками в столовую, боясь не успеть за Сашей Браус. Приглядевшись в лицо извинившейся, девчонка отмечает, что ее черты очень знакомы: рыжеватые, с золотистым отливом волосы, подстриженные до плеч, и аккуратно уложенная челка; невинные, как у косули, глаза, выделяющиеся на фоне довольно заурядной и незапоминающейся женской внешности. Это Петра Ралл, ученица из параллели. - Все в порядке, не извиняйся, - Моника улыбается одними уголками губ. Петра, не увидев намека на злость или агрессию, улыбается в ответ и, кивая, стремглав уносится куда-то дальше вверх. Признаться, со временем Флоренс не стала больше желать поступления в выбранный семьей университет. Нельзя согласиться и с тем, что она смирилась с обозначенным отцовским планом на дальнейшую жизнь. И можно ведь просто забить и больше не сидеть на этих занятиях, к тому же, Леви сам ее выгнал. Да можно забить даже на то, что до конца дней своих Моника будет получать моральные оплеухи за то, что ослушалась и решила больше не приходить на внеклассные уроки по математике. Зато она поступила так, как посчитала нужным: не пошла на поводу у предков. На задворках сознания пищит, тихонько скулит совесть: «Ты забьешь на то, что ему теперь будет грозить увольнение? Просто из-за того, что ты разнылась и свалила из его кабинета, решив больше не приходить на занятия? Наверняка он сделал это только для того, чтобы тебя проучить, а ты взяла и слилась? Ты что, забыла, как нажаловалась Смиту? Тебе не стыдно? А ведь он так терпелив к тебе.» - Черт бы тебя побрал, Аккерман, - фыркает себе под нос Моника, и, развернувшись на 180 градусов, направляется вверх по лестнице, уже сделав выбор. Стоя у такой знакомой двери, обитой матовой черной кожей, она уже десять минут переминается с ноги на ногу, не решаясь войти. Невероятных усилий ей стоит положить ладонь на казавшуюся в этот момент такой тяжелой ручку. Нагреваясь с каждой секундой все сильнее, металл будто начинает прожигать пальцы, отчего она все крепче сжимает его. Проедающая изнутри совесть, безусловно, сильное чувство, раз уж Флоренс все-таки принесло к порогу аудитории. Только вот страх и сомнение, блять, сильнее и явно перевешивают все остальное! - Господи, он же меня сожрет. Моника нажимает на ручку, отворяя дверь и входя внутрь. К её удивлению в кабинете уже темно. Сумерки давно сгустились и отдали свои владения вечеру, и теперь на стенах желтовато-белыми бликами поблескивают пятна от фонарей с улицы. От разглядывания световых рисунков на школьной доске Флоренс отвлекает едва различимый голос, доносящийся откуда-то из глубины лаборантской: - Я понимаю, Мистер Аккерман, но я посчитала нужным сказать об этом вам.. И Моника точно слышала этот голос сегодня. На одних лишь цыпочках пройдя к заветной двери, девчонка, в миг поборов всякое стеснение и стыд, вслушивается в знакомый тембр голоса, скрывающийся за довольно толстой завесой. Всякие предрассудки в стиле «подслушивать нехорошо» и «совать нос в чужие дела не следует» кажутся мелкой пылью по сравнению с тем, что тонкий женский голосок мог забыть в кабинете учителя после наступления темноты. Забавно, но Флоренс в который раз становится свидетелем чьих-то разборок и выяснений отношений. Она сама себе сочувствует, ведь с таким мастерским умением находить приключения на пятую точку можно только родиться. - Петра, я считаю тебя выдающейся ученицей и примером для многих поступающих, но ты и сама должна знать, что отношения между учащимися и преподавателями запрещены в любом виде. Моника покачивается назад и чуть не валится на пол, рассекречивая всю свою шпионскую миссию, но вовремя удерживает равновесие. От удивления она со слышимым свистом втягивает воздух ртом и тут же захлопывает его двумя ладонями. - Пока я мялась и натирала ламинат пятками, ты время даром не теряла. Да у тебя стальные яйца, Ралл! - одними губами шепчет Флоренс. На одну лишь секунду в юной голове мелькает ревность. И пусть Моника прекрасно понимает, что Аккерман явно не обделен женским вниманием, наблюдать за признанием человеку, о котором та начала думать неприлично часто, оказывается неприятно. «Отношения между учащимися и преподавателями запрещены в любом виде». «А что тогда было, когда ты подвозил меня домой?» Отчего-то на одно мгновение Монике становится досадно за малышку Ралл, стоит ей услышать сухой и не наполненный даже каплей сожаления ответ Аккермана. Флоренс сразу ставит себя на ее место, представляя, как топчется на одном месте, спрашивая о том, действительно ли Леви хотел поцеловать ее, или это фантазии ее воспаленного мозга. Услышав внезапно надвигающиеся шаги, Флоренс тут же двигается в сторону учительского стола, и, не придумав ничего лучше за отведенные несколько секунд, ускользает под него, надеясь, что в кромешной темноте не видно ее бегущую от опасности задницу. Присев на корточки, жмется в комок, держа желающую подняться до самой шеи юбку. Из лаборантской выходит явно расстроенная, шмыгающая носом Петра и покидает аудиторию, не догадываясь о присутствии лишних глаз. Флоренс провожает удаляющуюся женскую фигурку взглядом сквозь щелку в рабочем столе математика. - И долго ты собираешься греть уши в моем кабинете? - раздается где-то катастрофически близко, почти над самым ухом Моники. Низкий, сейчас ничуть не бархатистый и не растекающийся приятным баритоном голос разрезает тишину, обезоруживая и раскрывая девичье укрытие. Флоренс взвизгивает от испуга, больно ударяясь лбом о столешницу. - Я-я.. Я не хотела подслушивать, видимо, я пришла немного раньше, чем следовало, - мямлит Флоренс и принимает более приличную позу. Вынырнув из-под стола, поправляет задравшуюся ткань черной кожаной юбки. - И поэтому ты залезла под стол? - Леви смотрит на потирающую шишку Монику, - Это неважно. Я не собираюсь обсуждать это с тобой. Если ты что-то забыла, забирай и вон отсюда, - без замедления произносит брюнет, возвращаясь в свой укромный уголок в виде лаборантской. Набравшись смелости, ученица плюет на брошенные математиком колкости и идет следом, переступая запретный порог. Ранее ей не доводилось заходить в кабинет Аккермана. Здесь все под стать мужчине: белоснежные стены, не обремененные никакими безвкусными картинами или, упаси боже, медалями и грамотами; приятный, не раздражающий глаз, мягкий синевато-белый свет; выполненный из черного лакированного дерева широкий шкаф с множеством полок, на них - книги, тетради, папки с именами учеников и названиями разделов из геометрии и алгебры, расставленные в алфавитном порядке. Рабочий стол из того же дерева, стоящий напротив окна. На подоконнике - комнатные растения неизвестного Монике происхождения, и она замечает, что подсвеченные искусственным светом листья блестят, явно с заботой натертые их владельцем ранее. На столешнице, между ноутбуком и кучей бумаг, скрупулезно сложенных в аккуратные стопки, виднеется маленький стеклянный диффузор, источающий аромат знакомой чистоты. Логово злодея никогда прежде не выглядело так уютно. - Я подумала, что погорячилась, и.. - Флоренс набирает побольше воздуха в легкие и опускает бегающие от волнения глаза в пол, как нашкодивший ребенок. - Нет, ты права. Ты не обучаема, вся эта затея изначально была провальной, - мужчина встает у своего рабочего места и принимается помешивать коричневато-золотистую жидкость в прозрачной стеклянной кружке, стоящей на столе. Рассматривая всплывающие наверх чаинки, Леви явно заинтересован этим больше, чем так и не успевшей начаться речью. - Как так? - Видишь ли, Моника, - кажется, он впервые зовет ее по имени, - Все, что находится в затяжном ожидании, остывает, горчит и становится невкусным, - продолжает уже бывший наставник, делая глоток черного чая, который успел остыть, чем вызывает кривизну на губах мужчины, - И говорю я не о напитке, - наконец он поднимает на нее глаза, отставляя кружку в сторону. - Не может быть, чтобы ты так просто сдался! - она стучит по натертому до блеска столу ладонями, от негодования переходя на «ты». - Я не собираюсь тратить свое время на перевоспитание человека, который сам не знает, чего хочет. Флоренс выпрямляется. Подобрав со стоящей у входа тумбы свой маленький лакированный портфельчик, а вместе с ним и оставленные там же успевшие покрыться пылью достоинство и гордость, Моника покидает лаборантскую, оповестив об этом характерным хлопком дверью. С прекращения внеклассных каторг Флоренс проходит около недели. Все, что ей остается - проживать последний год школьной жизни, отправляя мысли о разборках с учителем в дальний ящик где-то в подкорке мозга. Отчасти ей это даже удается. Девчонка погружается в подростковые повседневные радости в виде разговоров ни о чем на переменах с привычной компанией в лице Армина, Микасы и Эрена. С последним порой прогуливает уроки химии в каморке для уборки помещений - Йегер как никто другой разделяет мысли насчет бесполезности этого предмета. Ей даже нравится такая обыденность. Девушка чувствует себя обычной школьницей, чья жизнь вертится вокруг зарабатывания хороших отметок и тусовок с друзьями. А еще за это время Моника обретает первоклассный навык маскировки: если ей удается заметить брюнета в стенах школы, она сразу перестраивает маршрут, даже если новый путь в разы длиннее и неудобнее предыдущего. Ни собственное опоздание, ни странные непонимающие взгляды идущих рядом Эрена и Армина, ни пропуск обеда в школьной столовой не могут заставить ее сменить тактику и перестать так старательно избегать Аккермана. Причину такого детского игнорирования объяснить довольно просто: обида. Элементарная обида на мужчину, который начал привязывать школьницу к себе, а затем выставил за дверь, как провинившегося подростка. И пусть привязалась она к этому человеку больше по своей воле, сейчас Флоренс просто не хочет видеть его ни под каким предлогом, за исключением уроков, прогул которых уже даже не рассматривает. Получать двойки Моника не перестает, как и не начинает больше понимать предмет. Даже несмотря на то, что ее не опускают при всем классе после очередного полученного неуда, меньше негодовать от озвучивания отметок не приходится. С исчезновением Леви из ее вечеров, теперь еще дольше приходится зависать над домашним заданием. - Ты уже который час сидишь над уроками, может передохнешь немного? - Луиза приоткрывает дверь комнаты младшей, мнется у порога. После того скандала им так и не удалось помириться, и между сестрами все еще висит напряжение. - Нет, мне нужно закончить еще пару упражнений по алгебре, - Моника даже не поднимает на нее голову, делая вид, что никого рядом как не было, так и нет. - Откуда в тебе такое рвение к математике? - в женском голосе скользит добродушная усмешка. Лу не знает, с какой стороны подступиться к колючему кактусу, что сидит на пуфике за рабочим столом и мечет своими иглами каждый чертов раз, когда она пытается заговорить с младшей. - Нет во мне никакого стремления, я просто ничего не понимаю и оттого сижу над ней часами вместо положенных двадцати минут. Мне не до тебя сейчас. Лу несмело перешагивает порог комнаты и закрывает за собой дверь. - Я думала, ты занимаешься с тем репетитором. Разве он не помогает тебе? - делает еще один шаг навстречу. - Ты пришла для того, чтобы разузнать у меня информацию об этом? Тогда можешь уходить, - Моника что-то гневно зачеркивает в тетради, явно раздражаясь от разговора. - Мо, это не так! - брови старшей взлетают вверх, и она прижимает руки к груди, будто держит на месте вырывающееся наружу сердце, - Я переживаю за тебя. Ты сама не своя! И родителям я ничего не скажу! - Не скажешь? А вот и проверим, - подросток захлопывает тетрадь и разворачивается к сестре лицом, скрещивая руки, - Мы уже не занимаемся с ним. Луиза несколько секунд смотрит на сидящий напротив комок злости и негодования. Юношеский максимализм просачивается сквозь насупленные губы и хмурые, сведенные к переносице темные брови, больно стреляет и задевает старшую, отчего та еще больше скукоживается и опускает глаза в пол. Лу хоть и считает себя правой во всей произошедшей ситуации, но корит себя за то, что не может найти подход к своей же сестре весь этот месяц. - И поэтому сейчас ты усиленно учишь математику дома, чтобы отец не понял, что ты не занимаешься с репетитором? - все же выдавливает из себя Луиза, отрывая глаза от напольного покрытия, - И как давно? - Именно поэтому, - Моника изгибает одну бровь, поджимает губы. Она держится стойко, но внутри девчонки разливается досада и горечь от испорченных отношений с сестрой, которые вот-вот вырвутся на поверхность и затопят два этажа квартиры, - Около недели. - Отец не в курсе. Значит, директор до сих пор не знает об этом? - Думаю, это ненадолго. Может, Леви строит план по тому, как выставить меня в худшем свете. Он же сам отказался от занятий со мной. - И почему? - Потому что я не хочу учить его предмет. Луиза замечает дрожащую нижнюю губу младшей. Она знает этот жест наверняка: броня дала трещину. - Ты хочешь узнать мое мнение? - произносит она полушепотом, и голос мягким покрывалом ложится на юные сестринские плечи. На секунду в комнате становится тихо. Девушки смотрят друг на друга, и расстояние между ними уже не кажется таким далеким. Сантиметр за сантиметром оно сокращается, и Моника наконец поддается, срывая с себя маску. Она закрывает лицо ладонями, будто прячась от собственных прорвавшихся эмоций, и тихо шепчет: - Хочу. - Не кажется ли тебе логичным вернуться к своему репетитору и перестать играть в эти игры? Я говорю это не потому, что я на стороне отца. Я вижу, как тебе тяжело самой, - начинает Лу, наконец улыбнувшись младшей и подходя поближе, - Я думаю, что Леви погнал тебя в шею именно из-за твоего нежелания учиться, а не из-за того, что ты совершала ошибки. Какой смысл учить того, кто этого не хочет? - и девушка наконец приближается вплотную, кладя на родную макушку теплую ладонь. *** - Подняли свои задницы и бегом наворачивать круги вокруг стадиона! Девушки - 5 кругов, парни - 10! Спрингер, Браус, вам нужно особое приглашение? Я отправлю вас бегать, пока не стечет литр пота, и лично буду взвешивать каждую каплю! Кис Шадис не щадит никого. Барабанные перепонки учеников трещат по швам даже на расстоянии километра, и не только они. Уже на втором круге ноги предательски ноют и гудят, и Моника гневит всех богов за то, что прогуливала физкультуру в средней школе. Масла в огонь подливает Микаса, проносящаяся мимо в уже четвертом круге с легкостью альпийской лани. На фоне темноволосой девчушки Флоренс выглядит как подбитый бизон в брачный период. Тяжелое дыхание, текущий пот, сопли и слюни, растрепавшиеся из хвоста волосы - ну чем не мечта самца парнокопытного? Ровняясь со встретившимся ей на пути Армином, который движется в своем черепашьем темпе, она решает бежать рядом с блондином, чтобы хоть как-то скрасить обстановку. Да и страдание, разделенное на двоих, уже не кажется таким тягостным. - Эти двое никогда не перестанут соперничать, даже если будут при смерти, - сквозь прерывающееся от изморози дыхание смеется Арлерт, кивая куда-то вперед. В нескольких метрах, подрезая друг друга и толкаясь плечами, издавая при этом нечленораздельные, но явно бранные словосочетания, бегут Эрен и Жан. Парни так и норовят досадить друг другу, то пытаясь стянуть резинку, собиравшую отросшие волосы, то подставляя подножку и без того уставшему конкуренту. И даже разъяренные выкрики Шадиса с угрозами высечь голые задницы этих двоих розгами не могут унять дух соперничества. Флоренс смеется, запрокидывая голову и, кажется, находит в себе силы на еще один круг. Ненадолго. Уже совсем скоро Моника начинает отставать даже от Армина, хотя тот отчаянно сопротивляется и не хочет бросать солдата позади. После долгих уговоров Флоренс блондин все-таки неспешно вырывается вперед. Окончательно запыхавшись, девушка переходит с вялой трусцы на быстрый шаг, а после и вовсе замедляется, ненавидя каждый выпитый когда-либо бокал и скуренную сигарету. Холодный воздух рассекает легкие, режет глотку и не дает вдохнуть, и голова наполняется свинцом: кружится и адски ноет. Соображать становится тяжело: все плывет и размывается в одну мыльную картинку. Девчонка поднимает взгляд с тартана на стену гимназии, что прилегает к стадиону, и которую ей предстоит миновать уже в четвертый раз. Решая сконцентрировать внимание на чем-то одном, чтобы сохранить трезвость сознания, Моника рассматривает склонившиеся головы учеников. Особенно забавно выглядят те, что задумчиво таращатся в окно, считая ворон и явно мечтая о чем-то большем, чем теорема Пифагора или закон Менделеева. Флоренс чаще относилась ко второй группе зевак: часто витала в облаках, абстрагируясь от всего на свете и залипая на шелестящую за окном листву. Глазами она внезапно сталкивается с двумя синеватыми бликующими пятнами в окне третьего этажа. Без капли стеснения они изучающе рассматривают ее, следят за каждым движением без какого-либо зазрения совести. Стоя у окна в лаборантской, Леви Аккерман с едва различимой ухмылкой на лице смотрит на то, как корчится на уроке физкультуры его бывшая подопечная. Вот она останавливается, стоит, покачиваясь, и мужчина даже отсюда видит, как дрожат девичьи ноги. Флоренс поднимает голову, пялится в окно, щурится и резко отворачивается. Топчется на месте, отходит к дереву, скатывается по стволу и садится прямо на промерзшую траву, обхватив голову руками. На секунду ему даже будто бы становится жаль эту никудышную девицу, которая явно не справляется с обыкновенным кроссом. Она выглядит так по-детски нелепо, избегая его в школьных лабиринтах и уверенно полагая, что Аккерман этого не замечает, что с губ мужчины срывается едва различимый в тишине его кабинета смешок. Леви отходит вглубь лаборантской, берет ключи, открывает шкаф, снимает с вешалки выглаженное драповое пальто. Он решает кинуть на Флоренс еще один взгляд, чтобы убедиться, что калека сидит неподвижно, не собирается никуда обреченно ползти и дождется его. Над девичьей тушкой склонилась копна взъерошенных от влажности каштановых волос. Высокий юноша поднимает за подмышки вяло отмахивающееся от махинаций тело, и, приобняв Флоренс за талию, ведет в сторону близлежащего парка. Драповое пальто отправляется обратно в шкаф. *** Йегер уже пятнадцать минут успокаивает всхлипывающую на лавочке девчушку. Встретив ничего не соображающую Флоренс около стены гимназии, парень оттащил ее вглубь школьной аллеи, подальше от любопытных зевак. Постелив свою мастерку на скамью, чтобы Моника не отморозила и без того встревающую в неприятности задницу, Эрен усадил на неё ревущую бедолагу. Теперь он не знает, куда себя деть: то треплет одноклассницу по плечу, то несмело берет ее ладони в руки, поглаживая большими пальцами нежную девичью кожу. Слова не находятся, и Йегер безмолвно ждет, когда из Моники выйдут последние капли соленой жидкости. Он впервые видит ее такой. Когда Флоренс разревелась на уроке математики и сбежала, она не дала и шанса на то, чтобы кто-то кроме нее мог рассмотреть ее зареванную физиономию. А сейчас Моника сидит напротив, хлюпает и, кажется, совсем не собирается никуда сбегать. - Мм.. - она мычит и размазывает текущие от мороза сопли по щекам. Йегер пытается вытащить из нее слово, хоть что-то, что может объяснить такой внезапный прорыв слез, но Флоренс только сипит и срывается на икоту. Но даже сейчас, мокрая и раскрасневшаяся, сидя на его куртке и поджав к подбородку острые колени, она кажется Эрену милой. Впервые он подумал так, когда девчонка повздорила с Леви. Она держалась нарочито стойко, как нахохлившийся бойкий воробей, но стоило математику рыкнуть на нее, одноклассница тут же умчалась домой. Тогда-то Йегер и решил, что будет неплохой идеей подсесть к ней за обедом на следующий день. Не выдержав, Эрен отпускает короткий смешок, глядя на то, как девушка растирает по губам очередной ручей, хрюкая то ли носом, то ли ртом. - Знаешь, ты сейчас похожа на поросенка. И Флоренс заходится в еще большем вое, закрывая ладонями глаза, прячет лицо где-то в коленях. Видимо, фраза не совсем успокаивающая. - Хорошо, хорошо, не на поросенка, - мешкается юноша, взволнованно потирая свою разгоряченную после бега шею. Моника поднимает на него зареванные глаза, - На бульдога. Ну знаешь, они маленькие такие, и тоже хрюкают, как ты. Девчонка взвизгивает, тянется к нему вперед и замахивается, ударяя Йегера кулаком в грудь. Удар кажется ему весомым, полным злости, но Флоренс так нелепо хмурит брови, что Эрену остается только рассмеяться, закрываясь от женских ладоней. Раньше ему не приходилось поддерживать девчонок. Обычно он смеялся над таким, иногда даже вместе с идиотом Кирштайном. Но «поддержка» срабатывает, и девушка отвлекается. Озабоченная своим внешним видом, Моника начинает вытирать рукавами своей формы лицо, промакивать поплывшие ресницы. - Расскажешь, что случилось? - Я больше.. не занимаюсь математикой, - ее голос дрожит, но Флоренс сдерживает порыв икоты. - Ты из-за этого ревешь? Блять, я думал, тебе плохо стало! - Эрен поднимается с колен и протягивает руку, - Идем, потом расскажешь, нас уже ищут. - Нет, ты не понимаешь! - она тянет его за рукав на себя, и парень поддается, садясь на корточки напротив, - Его уволят из-за меня. - Да кого его? Ты про Аккермана, что ли? Уволят и уволят, чего ты сопли развела? Тяжело вздыхая и набирая побольше воздуха в легкие, она начинает рассказывать. Моника комкает пальцами ткань его байки и говорит, что совсем не хочет, чтобы Аккермана уволили из-за того, что она не может разобраться в себе. Из-за того, что она до сих пор не выбрала: идти на поводу у родителей и смиренно учиться, или бросить эту затею и делать все наперекор семье. Говорит о том, как жалеет о своем импульсивном характере, но ничего не может с этим поделать. - Я переругалась со всеми. С родителями, с сестрой, и даже с репетитором умудрилась посраться, понимаешь? Как так получилось? Как? - она все сжимает в кулаке край толстовки Эрена, будто это единственное, за что еще можно ухватиться. Йегер смотрит на нее, на то, как девчонка всхлипывает, мнет ткань его рукава, и почему-то упорно не может отвести взгляд от опухших из-за холода губ. Моника все говорит и говорит. Ее высокий голос срывается на сдавленный писк, и одноклассница все же начинает заикаться. Она так забавно скулит, трет и без того красный из-за слез нос, что Эрен не выдерживает. Крепко сжав в своих руках хрупкие плечи Флоренс, парень наклоняет девчонку к себе, и та поддается. Берет в свои теплые ладони ее горящие щеки, заставляя Монику смотреть прямо перед собой и не отводить взгляда. - Не плачь ты, - вытирает большими пальцами стекающие соленые ручейки, - А то мне придется тебя успокаивать. Флоренс шмыгает носом и смотрит в глаза напротив, и в блестящих от влаги зрачках читается немой вопрос. - Хорошо, - Йегер выдыхает в замерзшие, синеватые губы. Помедлив секунду, как будто не решаясь, юноша накрывает их своими.