Вот мы и встретились…снова

Кровь Анариэль еще не высохла на пальцах Соль, когда уродливый неон мотеля "Золотая Пыль" разрезал ночь за окном "Шевроле". Луна вела машину, стискивая руль так, словно это горло Аполлона — его смех до сих пор эхом вибрировал в костях. В бар они ворвались как две тени, оторванные от одной души. Соль первой учуяла серу — приторный, гнилостный запах, смешанный с дешевым виски. Демон в облике бармена уже целился огненным кнутом в подростка за стойкой. Но прежде чем Соль сделала шаг, фиолетовая вспышка рассекла воздух — Стейси появилась из ниоткуда, ее глаза полыхали фиолетовым пламенем гибрида. Кол был рядом — молниеносный, жестокий, его клыки впились в шею демона прежде, чем тот успел взвыть. Тишина упала на бар, как тяжелый бархат. — Мать твою, — выдохнула Стейси, разворачиваясь. Ее взгляд застыл на Луне — на той самой девочке, которую она когда-то качала на руках, а теперь перед ней стояла женщина с глазами, полными древней магии. — Луна?.. Соль?.. — Привет, тетя Стейси, — голос Луны звучал сухо, как пепел. — Давно не виделись. Кол шагнул вперед, но Айзек уже заслонил Соль спиной — инстинкт охотника, старше любого проклятия. Его ревность не была слепой; она была черной, кипящей, как смола. — Пятнадцать лет, — его голос сорвался на рык. — Пятнадцать гребанных лет, Ферреро! Где вы были? Она звала вас. Она умирала, истекая кровью, и звала вас! Удар кулака Айзека пришелся Колу в челюсть с хрустом, от которого у Соль свело зубы. Первородный отлетел к стойке, проламывая дерево — его глаза вспыхнули вампирской чернотой. Но прежде чем он бросился в ответ, Соль оказалась между ними. — Хватит! — ее голос ударил по бару волной силы — лампочки лопнули, стекло посыпалось дождем. — Мама умерла, чтобы мы были в безопасности. Не оскверняйте ее смерть этой грязью. Луна положила ладонь на плечо Соль — легкое прикосновение, но в нем пульсировала сила двух солнц: умирающего и нарождающегося. — Он прав, — тихо сказала Луна, глядя прямо в глаза Кола. — Где вы были, дядя? — Луна, — Кол хотел подойти к ней, но ему тут же перегородил путь Айзек. — Только тронь ее, — прошипел Айзек. Луна ушла, не дождавшись ответа. * * * Нью-Йоркская ночь дышала гарью и выхлопами, но в этом маленьком парке, зажатом между бетонными монстрами, воздух казался стеклянным — хрупким и готовым разбиться от одного неверного движения. Луна сидела на скамейке, вцепившись в подлокотники так, будто они могли удержать её от падения в бездну. Пальцы побелели. Внутри всё дрожало. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет она учила других анализировать тексты, находить метафоры и подтексты — но как анализировать собственную жизнь, где каждое слово матери, каждое воспоминание о ней теперь только эхо в пустом коридоре? — Тише, маленькая волчица, — голос Кола раздался за спиной, мягкий, как бархат, которым обивают гробы. — Я чувствую твою бурю за милю. Она не обернулась. Не могла. Потому что, если она увидит его глаза — те самые глаза, которые помнили её мать молодой, которые видели века крови и предательств — она рассыплется на атомы. — Ты не знаешь, каково это, — выдохнула Луна, и голос её звучал как треснувший колокол. — Потерять всех. Дважды. Кол обошёл скамейку медленно, как хищник, который не хочет спугнуть добычу. Его тень упала на неё, и в этом жесте было что-то древнее — защита, которую первородные давали лишь тем, кого считали своей семьёй. — Я знаю, каково терять, — он опустился рядом на корточки, и теперь его глаза были на одном уровне с её. — Я знаю, каково смотреть, как мир горит, пока ты бессилен. Но ты — дочь Анариэль. В твоих жилах течёт солнце и луна одновременно. — Солнце погасло, — прошептала Луна, и слёзы наконец прорвали плотину, хлынув по щекам горячими реками. Она ударила его кулаком в грудь. Раз. Другой. Третий. С каждым ударом вырывался всхлип, и сила ударов таяла, превращаясь в отчаянное цепляние за его рубашку. Кол не двигался. Принимал. Как принимают шторм, зная, что он пройдёт. — Я держу тебя, — сказал он, когда её кулаки обессиленно упали. — Никуда не уйду. Его руки сомкнулись вокруг неё, и Луна уткнулась лицом в его плечо, вдыхая запах старой библиотеки, крови и чего-то неуловимо древнего. В этом объятии не было ни капли сожаления — только сталь и обещание.