отчаянием и надеждой

      Гермиона никогда не запирала дверь.       Её крошечный домик, в который она переехала через месяц после войны, находился через дорогу от «Трёх мётел» и прекрасно просматривался со всех сторон. Июнь выдался тёплым, поэтому окна, занавешенные светлыми льняными занавесками, практически всегда были открыты. Он не был заколдован, его не защищал ни один артефакт, вокруг него не чувствовался даже магический барьер. Это был самый обычный дом.       На вопросы о том, не боится ли Гермиона, что однажды кто-то воспользуется этим и влезет к ней, она отшучивалась, что брать у неё нечего, а палочка всегда оттягивает её карман. Да и вообще, говорила она, война закончилась, зло повержено, а значит, беспокоиться ей не о чем.       Это, конечно же, было ложью.       Гермиона ждала опасности на каждом шагу. Весь её дом был исписан рунами, на входную дверь были наложены сигнальные чары, а при себе она всегда держала свою бездонную бисерную сумочку на случай, если ей срочно придётся бежать. Говорить об этом она избегала. Когда Гарри навещал её, они подолгу молчали, и лишь однажды он спросил у неё, помнит ли она вообще о том, что произошло.       — Весь прошлый год для меня как в тумане, — шёпотом признался он тогда.       Гермиона дежурным жестом дотронулась до его руки, как много раз делала это в школе. Гарри уткнулся лбом в её плечо, и она, подавив внезапный прилив раздражения, погладила его по спине.       — Я думала проконсультироваться с психотерапевтом, знаешь… У маглов. Но он не поймёт, если я вдруг начну рассказывать про магию. Сочтёт сумасшедшей.       — Жутко, правда? Ты думаешь, мы не сумасшедшие?       Гермиона не знала. Она не была уверена ни в чём и ни в ком, включая себя. Её воспоминания были блёклыми и будто бы запылёнными и проносились в голове, словно старая фотоплёнка, на долгие годы забытая в чулане. По ночам ей снились кошмары. Она просыпалась от собственных безумных криков, тонувших под потолками Малфой-манора, и перед её глазами стояли смутные очертания кудрявой головы Беллатрикс Лестрейндж, и она чувствовала, как та дышит ей в лицо. Ей постоянно было холодно. Она куталась в плед и улыбалась проходящим мимо детям, одетым в шорты и летние футболки. Утром Гермиона делала вид, что у неё всё в порядке. Ночью всё начиналось по новой.       — Я в отчаянии? — спрашивала она саму себя, стоя перед зеркалом в ванной.       Отражение молчало.       Гермиона замазывала синяки под глазами тональным кремом и красила поседевшие пряди краской для волос. Она смеялась с мадам Розмертой, писала письма родителям, иногда ходила в «Кабанью голову» с Лавандой и Роном. У красивой Браун всё лицо было в шрамах, но она шутила и радовалась тому, что в полнолуние не обращается в волка.       Гермиону раздражали и она, и Рон, но отказаться от этих встреч она не могла. Они бы непременно рассказали Молли Уизли, в каком Грейнджер состоянии, и её навязчивой материнской заботы она бы не вынесла.       — Ты не думала найти работу, Гермиона? — Лаванда размешивала сахар в чашке с чаем и задумчиво разглядывала осунувшееся гермионино лицо. — Рон в магазине Джорджа целыми днями, я подрабатываю сиделкой в Мунго. Помогает не свихнуться окончательно.       Разумеется, об этом Гермиона не думала. Она вообще не вспоминала о своих амбициозных планах на жизнь. Они казались ей таким же выцветшим воспоминанием, как и сотни других.       — Кингсли сказал, что меня ждёт роскошная карьера, — говорила она и зло улыбалась. — В старой вотчине Барти Крауча. Там заправляла Амбридж, но теперь она в Азкабане, и департамент остался без руководителя. Кингсли сказал, что готов меня взять.       Гарри прислонялся бедром к столу на кухне и бездумно крутил в руках волшебную палочку. Он теперь очень много молчал и одевался во всё черное, будто бы хранил траур по погибшим и чтил их вечной минутой тишины. Он считал, что все они погибли из-за него.       — Он предложил мне место в аврорате, — отвечал, наконец, он. — Через год я бы стал главным. Смешно. Он думает, я буду продолжать калечить людей.       — Ты мог бы ловить преступников.       — Будто бы преступники будут добровольно мне сдаваться. Поляжет не один аврор, и… Сама понимаешь.       Гермиона гладила его по голове. Гарри был единственным человеком, на которого ей не хотелось наброситься. Они мало говорили о войне и будущем.       Когда бледность Гермионы стала слишком заметной, она стала прятать её за румянам и помадой. За завтраком Розмерта замечала, какая она стала хорошенькая от деревенского воздуха, и с загадочной улыбкой рассказывала о своём скоро приезжающем сыне. За обедом профессор Слагхорн, взявшийся ходить в «Три метлы» при полном параде и с букетом ярко-жёлтых фрезий, авторитетно заявлял, что не стоит растрачивать свою молодость и пора бы уже подумать о будущем. Ужина в их компании Гермиона не выносила.       Она смотрела в зеркало, и иногда оно показывало ей её саму, разбитую и сломленную, лежащую под Долоховым, и тогда Гермиона кулаком разбивала мерзкую стекляшку и бездумно смотрела на свои окровавленные костяшки.       Чтобы отвлечься, она много читала. Иногда она ходила в Запретный лес, чтобы покормить хагридовых фестралов, и практически каждый день помогала Минерве и Флитвику в восстановлении Хогвартса. Она выбирала самые удалённые и безлюдные места замка и с улыбкой уверяла всех желающих ей помочь, что сможет справиться сама. Физическая работа успокаивала её.       По вечерам, когда Гермиона возвращалась в свой дом, она вытаскивала на террасу кресло-качалку и долго сидела в нём, вглядываясь в горизонт, будто бы кого-то ждала. Ночью она лежала в темноте и смотрела в потолок и вскакивала всякий раз, когда слышала скрип половиц.       Дом, в котором она жила, принадлежал Северусу Снейпу.       Он был её самым ярким воспоминанием среди сотни других, расплывчатых и тусклых.       Гермиона помнила. Тогда она перенесла их в лес Дин и первой заступила на дежурство. Было нестерпимо холодно, снег валил хлопьями, и вокруг стояла какая-то угрожающая, смертельная тишина. Гермиона уселась на толстые заснеженные корни дерева и устало прислонилась спиной к стволу.       — Неужели в вашей чудесной сумке не нашлось одеяла?       Гермиона распахнула глаза и резко поднялась, вытаскивая из кармана кофты палочку. Снейп прислонился плечом к дереву, у которого она сидела, и сложил руки на груди. У него было странное выражение лица: будто бы он обдумывал каждое своё слово и опасался, что может сказать лишнего.       — Calidum.       Гермиона повела плечом, будто бы пытаясь скинуть непрошенное заклинание, и опустила палочку. Стало значительно теплее.       Снейп приподнял бровь. Она пожала плечами.       — Что вы здесь делаете?       Снейп хмыкнул.       — Разве вы не должны были устроить сцену, мисс Грейнджер? Закричать, что вы не собираетесь принимать помощь от убийцы и Пожирателя Смерти, и попытаться проклясть меня каким-нибудь забористым сглазом?       — Я слишком устала, профессор. Если бы вы хотели мне навредить, вы бы не стали терять время на заклинания и разговоры.       — Пять баллов Гриффиндору, мисс Грейнджер, за потрясающее здравомыслие.       Гермиона поморщилась.       — Вы чудовищны, профессор, вы в курсе? — спросила она.       Снейп дёрнул уголком губ, пытаясь выдавить что-то, похожее на ухмылку, но быстро взял себя в руки. Он вытащил из кармана мантии платок, трансфигурировал его в узкий и шаткий на вид стул и сел.       Гермионе очень хотелось узнать, о чём Снейп думает, но искусство легилименции она постичь так и не смогла, а у него наверняка был большой опыт в окклюменции. Она смотрела, как снежинки оседают на его абсолютно чёрных волосах и мантии. Он не отводил взгляда от её глаз и молчал.       Он пришёл, чтобы помочь им уничтожить крестраж. Гермиона смотрела, как он вытаскивает из озера нырнувшего туда с медальоном Слизерина на шее и едва не пошедшего из-за этого ко дну Гарри, как он с помощью её голоса и Патронуса ведёт к их палатке Рона. Она получила от него меч и ждала, пока он скроется за деревьями и с хлопком исчезнет в воронке аппарации, чтобы привести Гарри в чувства.       Разумеется, она ему не доверяла. Но он помог им тогда, и он спас её, когда она умирала от кровопотери в подвале особняка Малфоев. Он заставил её поверить ему, и Гермиона цеплялась за него, как за единственную надежду на этой безумной войне.       Его чёрные глаза, в которых было очень трудно различить зрачки, были её единственным ярким воспоминанием, потому что оно дарило покой. Гермиона с удовольствием бы закупорила его и повесила над кроватью рядом с ловцом снов Луны, чтобы не просыпаться ночью от кошмаров, самым страшным из которых был тот, в котором змея убивала Снейпа в Визжащей хижине. Тот, в котором он умирал, и глаза его закрывались навсегда.       Между ними никогда ничего не было, даже намёка, но Гермиона нуждалась в нём. Она знала, что с ним она могла бы почувствовать себя в безопасности, и она ждала его. Она устала вздрагивать по ночам.       Он просил её не закрывать дверь. Он сказал, что придёт, и Гермиона не сводила взгляда с ведущей к дому дорожки. Она вскакивала каждый раз, когда слышала хлопок аппарации или видела человека в длинной чёрной мантии.       — Я не сумасшедшая, — говорила она своему отражению в зеркале и трясла указательным пальцем перед его носом. — И я не в отчаянии. У меня есть надежда, ясно?       К июлю она совсем перестала спать. На завтраки и обеды она тоже больше не ходила. Розмерта обеспокоенно вглядывалась в её красные воспалённые глаза, а Слагхорн украдкой рассматривал вены. Она боялась навредить им или наговорить лишнего. Ничего плохого они для неё не сделали.       — Я волнуюсь за тебя, — тихо говорил Гарри. — Ты паршиво выглядишь.       — Не самый лучший комплимент.       — Гермиона, я серьёзно. Я тебя понимаю, но нужно постараться. Научиться жить заново. Два месяца прошло.       — Гарри, не надо. Со мной всё нормально.       В июле Гарри сказал, что решил вернуться в Хогвартс. Он сказал, что Минерва предложила ему доучиться, сдать экзамены и занять место профессора защиты от тёмных искусств и что она готова доверить Гермионе должность преподавателя трансфигурации. Гермиона не была уверена, что не начнёт кидаться на однокурсников, и не представляла, чему она может научить.       Она всё чаще думала о том, чтобы пустить себе Аваду в лоб. Или взять в старой лаборатории Снейпа какой-нибудь быстродействующий яд. Ей было неприятно от самой себя. Она больше не могла себя выносить.       Первого августа Гермиона встала перед зеркалом и поднесла к виску палочку.       Дверь скрипнула.