глаза

«Иногда смерть — не самое худшее» Это выскребено где-то на подкорке — не сама фраза, конечно, а ее смысл. В конце концов Макима прожила достаточно много, чтобы знать одно — смерть ее не пугает больше. И вряд ли пугала раньше, на самом деле. Она же демон, она переродится троекратно, а может, и стократно, если то понадобится. Макима не знает. Она не помнит о себе — о тех самых «кратных», что были много веков назад до нее. Она демон, и это единственное знание, с которым она перерождается каждый раз. Круг прерывается, выравнивает уходящую в дверь со словом «начало» дорогу, и Макима вновь рождается. Так забавно. — Я демон, — говорит она себе в начале нового пути и верит в это. — Я демон порабощения. Макима знает — бояться надо не лица. Бояться стоит имени и того, что оно за собой несет. Она не помнит, кем была в прошлых жизнях. Может, ее звали Коурама, и он — теперь уже она — любил тихие долгие прогулки и шелест листвы, когда ее задевает ветер. Может, она жила где-то в Англии, каталась на лошадях и прикрывала рот рукой, когда смеялась. Кто-то бы окликнул ее примитивным «Мария!» или «Анна, дорогая!», и она с веселым писком помчалась бы навстречу. Возможно, в одном из перерождений она встала на путь истины, завела кошку и никогда не смыслила в политике. У нее были муж, дети — девочка-непоседа и мальчик с ее глазами, — за которыми она ухаживала днями, неделями, месяцами. Потом они постарели и умерли, как написано в этих сказках. Макима знает, что пишут в книгах — проводила пальцами по стеллажам в книжном, куда зашла просто постоять и посмотреть. Запахи она тогда не запоминала, хотя, может, помнила один или два. Мир тогда для нее был сер и ничтожен, она рвалась изнутри, как струна, в надежде найти Бензопилу. Та книга запах имела странный, почему-то родной. Макима задержалась на корешке пальцем всего на секунду и отошла подальше. Запах выветрился на следующий день, хотя мог в тот же вечер, но нет. Макима решила запомнить его на чуть подольше и посмаковать. Ей хотелось позволить себе такую роскошь. *** Макима не помнит, кем была в прошлых жизнях, но, глядя в зеркало, знает — эти глаза были с ней постоянно. Спиралевидные, жуткого цвета — это ее главное оружие против всех. Эти глаза хранят в себе целые эпохи: они видели разрушение Римской Империи, захват Бастиона и правление Гитлера. Они улыбались, плакали от смеха и лопались под градом пуль, чтобы в следующую секунду подчинять. Демон это любит — подчинять. Кто вообще не любит подчинение? — Я демон, — говорит она себе каждый раз в начале нового пути, и вера в это шатается, как неустойчивая лестница. Макима моргает, и слезы катятся по ее щекам, мертвенно-бледным. — Я демон порабощения. Она знает — есть что-то похуже смерти. Поэтому когда она убивает сотни-тысячи ради своих «хочу» и «надо», когда обращает Аки и выстреливает в Пауэр, она думает: «Им везет». Макима уверена, за толстым надгробием и несколькими метрами под землей есть что-то, что гораздо хуже всего этого. Это словно заложено в подсознании, как и та фраза, но объясниться Макима не в силах. Она демон, а демонам не надо оправдывать себя в попытках сделать что-то правильное. Ей кажется, что она все делает правильно. Бензопила горячий, маленький — как сердечко — в ее руках, и больше ничего не нужно. Она любовно прижимается к нему щекой, чувствует себя робкой и ранимой — подчиненной, — и она так влюблена в это чувство, что хочется плакать. Макиму пронзает бензопила минутой позже, и сердечко исчезает из ее наконец-то теплых ладоней. Макима обезображена внутри, она чувствует потерю, но не хочет это признавать. Она хочет чувствовать себя любимой, но, кажется, минута — это слишком много. *** — Я демон, — говорит она вновь, но больше не верит в это. На ней девчачье платье, миленькие башмачки, и все, что она помнит — это спиралевидные глаза. — Я демон порабощения. Она помнит себя влюбленной и нежной. Чуточку доброй и всегда справедливой. Жесткой где-то снаружи и нежной где-то внутри. Макима помнит себя собой на последней секунде жизни. Жизнь оставляет ей спиралевидные глаза и желание подчинять. И — вот, что хуже смерти.