***

      Шурх… шурх…       Запах круассанов смешивался со звуком метлы, скребущей по асфальту тихой улочки на окраине Парижа, предвещая перемены в привычной жизни. Ирен улыбнулась. Сегодня она сделает первый шаг. И пусть он будет удачным.       В столицу Франции Ирен приехала давно, с мужем и крохотным сыном. Сергея пригласили на работу во французскую фирму, и они здесь прижились и остались, хотя она всегда скучала по родной Москве. «Она хоть бывшая, но подданная русская, она такая же москвичка, как была», — пел Олег Митяев, и Ирен готова была подписаться под каждой буквой. Близких друзей она не завела, с мужем особой душевной близости не получилось — Сергей был страстно влюблён в свою работу, пропадая там днями и ночами, забывая о жене и ребёнке. Он и умер на работе — после повышения в должности увеличилась и ответственность, сердце не выдержало и остановилось. Ирен погоревала немного, соблюдая приличия, и продолжила жить обычной жизнью — денег хватало, она занималась домом и сыном и давала онлайн-уроки русского языка французам. Иногда её приглашали издательства на лекции и семинары, и она рассказывала о крылатых выражениях, идиомах и фразеологизмах двух языков. График давал возможность ухаживать за собой, и в свои почти пятьдесят она выглядела на десять лет моложе. Романтические отношения её не интересовали, хоть она и жила в самом романтичном городе. Мужчинам она нравилась — красивая фигура, поддерживаемая в спортзале, тёмные волосы, подстриженные под каре, яркие зелёные глаза и весёлый лёгкий характер привлекали, но самой Ирен хотелось долгих душевных отношений, а не мимолётного бурного романа.       Около полугода назад она переехала сюда, на улицу Евпатория, названную в честь маленького крымского городка. Сын вырос, женился на чудесной девушке, уже подарившей ему наследника, и она оставила новой семье большие апартаменты возле Елисейских Полей, купив себе уютную квартирку на втором этаже старого дома. Работала так же, но вот недавно поняла, что её снова стали интересовать мужчины. Вернее, всего один.       Месье Жан был дворником. Лет пятидесяти, среднего роста, наполовину седой, с негромким красивым голосом, он почему-то казался той самой каменной стеной, «за» которой Ирен никогда не была. Всю жизнь она решала проблемы сама, но мечтала о том, чтобы ей подали руку, подставили плечо и тихо шепнули: «Не волнуйся, я рядом».       Шурх, шурх…       Знакомый звук всё ближе. Жан уже приблизился к углу её дома. Сейчас выйдет Адель из первого подъезда — ей далеко добираться на работу и она выходит очень рано, — поздоровается и обязательно скажет, что сегодня удивительно хорошая погода. Адель так говорила всегда, даже если шёл дождь или было не вздохнуть от жары. Жан соглашался, пропуская спешащую девушку и работая дальше. Это была первая утренняя традиция.       Шурх, шурх.       У второго подъезда он обязательно остановится и перебросится парой фраз с соседкой, мадам Жюли. Ей было почти девяносто лет, она страдала бессонницей и ещё до рассвета выходила и усаживалась на лавочку, сделанную её внуком, прямо возле двери. Её прозвали «бабушка Бонжур», потому что она приветствовала всех, даже случайных прохожих, и желала им хорошего дня. Вот с бабушкой Бонжур Жан разговаривал о политике, высказывая интересные суждения и сохраняя личное мнение. Это стало второй традицией.       Шурх, шурх.       Следующей традицией и остановкой, уже более длительной, был её балкон. Квартира только считалась расположенной на втором этаже, первого здесь не было, и крошечный балкон поднимался над асфальтом всего на метр. Ирен выходила каждое утро, чтобы выпить в приятной компании чашечку кофе и немного поговорить с Жаном, который с удовольствием отставлял метлу и принимал от неё кофе. Они говорили о театральных постановках и прочитанных книгах, советуя друг другу новых авторов. Он добродушно посмеивался над её так и не исчезнувшим акцентом, а она улыбалась его разговорам — Жан родился и вырос в Гаскони, и до сих пор в его речи проскальзывали словечки, свойственные этой провинции.       Допив кофе, он с сожалением отдавал ей чашку, едва заметно касаясь пальцев, от чего Ирен пронизывали искры тока, и снова брался за метлу.       Она шуршала ещё несколько минут, а потом звук стихал за углом, чтобы вернуться следующим утром. Но сегодня Ирен надеялась изменить третью традицию.       Круассаны уже были готовы, кофе тоже, на подносе стояли две чашки и лежали несколько салфеток. Когда-то родители учили её, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок. Вот и посмотрим, срабатывает ли это с французскими мужчинами. Сегодня они будут пить кофе на одном уровне. И впервые есть вместе круассаны. Вот, бабушка Бонжур спрашивает, что Жан думает о событиях в мире. Отлично. Пока он ответит, ей как раз хватит времени неторопливо спуститься и выровнять дыхание. Ну надо же, она ещё способна волноваться, как девочка-подросток перед первым свиданием…       Ирен вышла в подъезд, держа в руках поднос с угощением, и глубоко вдохнула, стараясь успокоиться. Шурх, шурх. Знакомые звуки приближались. Но сегодня традиция нарушилась и без помощи Ирен.       С противоположной стороны тротуара торопливо простучали каблуки, и женский голос звонко произнёс:       — Вот ты где!       Ирен достаточно было сделать полшага вперёд и увидеть, как Жана целует в щёку женщина лет сорока. Неплохо одетая, с волнистыми светлыми волосами почти до талии, с макияжем, подчёркивающим естественную красоту, она казалась лёгкой и воздушной, как фея. Вот только сердце невольной зрительницы сжалось и рухнуло куда-то вниз, когда она увидела, как нежно и осторожно обнял красавицу Жан. Как некое сокровище, с которым нужно обращаться крайне бережно. Так, как саму Ирен не обнимал никто и никогда…       — Ты опять забыл про свои таблетки? Ну сколько раз я должна повторять, что они эффективны только при длительном и правильном приёме? Ты как маленький!       В голосе незнакомки смешались забота, досада и лёгкий оттенок злости на собеседника.       — Прости, — смущённо проговорил Жан. — Я действительно сегодня забыл. Утро было такое… необычное. Сегодня всё должно измениться, ты же знаешь.       — Знаю. И именно поэтому тебе надо серьёзно относиться к своему здоровью. Вот таблетки, выпей, пожалуйста, прямо сейчас. А я уже опаздываю, — с этими словами женщина погладила мужчину по плечу и быстро направилась к арке, через которую можно было попасть на проспект с оживлённым движением.       Пока шёл этот эмоциональный диалог, Ирен стояла в тени подъезда, вцепившись в поднос до побелевших костяшек на пальцах, и пыталась справиться с чувством, на которое не имела ни малейшего права. Ревность… Как она ревновала Жана к этой молодой красотке… Умом понимая, что они с Жаном в лучшем случае знакомые, «сочашники», пьющие вместе кофе, она не могла перестать о нём думать. Иногда ловила себя на том, что хотела бы почувствовать его руку на своих плечах, его губы на своей коже… Она уже придумала жизнь для них двоих, а оказалось, что у него есть та, которая о нём заботится и которую он любит. Точно любит, к нелюбимой так не прикасаются. И ревновала… К той жизни, которой не суждено сбыться. К которой она хотела сделать сегодня первый шаг. Как мучительно, раздирающе больно…       Шурх, шурх.       Жан, проследивший глазами за женщиной, пока она не скрылась из виду, успел сделать только несколько взмахов метлой, как увидел ту, которая занимала все его мысли. Ему нравилась эта хрупкая женщина, у которой получался лучший в мире кофе. И именно сегодня он хотел сделать шаг вперёд — в кармане лежали два билета на театральную премьеру, а после неё был заказан столик в небольшом, но уютном ресторанчике. Он изо всех сил надеялся, что она согласится на свидание.       Шурх, шу…       Он замер на середине движения. Ирен, в отличие от всех предыдущих дней, стояла не на балкончике, а в подъезде, держа в руках поднос. Но была очень бледной, с закушенной губой и полными слёз глазами.       — Что с вами? — он не заметил, как оказался рядом, но растерянно замер, не зная, чем помочь.       — Ничего, — она тряхнула головой и попыталась сжать кулаки, чтобы усилием воли взять себя в руки. Но не рассчитанный на такие нагрузки поднос выгнулся и жалобно задрожал, заставляя зазвенеть стоящие на нем чашки и опасно пошевелиться горку всё ещё умопомрачительно пахнущих круассанов.       Жан забрал её ношу и поставил на её же балкон, удачно просунув между прутьями.       — Ирен, вам нужно сесть. Вы плохо себя чувствуете? Я могу помочь? Что-то нужно?       — Нет, ничего, я в порядке, — она мысленно отвесила себе подзатыльник — не хватало ещё показать симпатию тому, кому она абсолютно не нужна.       Он внимательно изучал её лицо — она действительно приходила в себя, то есть загоняла свои эмоции под броню. Что-то здесь не так…       — Вы куда-то собирались? С кофе? Может, помочь вам донести?       — Нет, я… Разве что до квартиры, но я справлюсь сама. Не утруждайтесь, — Ирен потянулась за подносом, но Жан не позволил ей его забрать, решив расставить точки над всеми буквами.       — Ирен, куда вы собирались? Вы же такой приверженец традиций… Обычно вы пьёте кофе со мной. Неужели появился ещё претендент на чашку из ваших рук?       — Нет, никто не появился, — окончательно успокоилась Ирен, обругав себя всеми известными ей словами на двух языках. — И да, кофе было для нас с вами. А сейчас пропустите меня. Чашку можете оставить себе.       — А наша традиционная беседа? — задал Жан совершенно идиотский вопрос. Он не понимал причины её поведения.       — Как я поняла, моя компания необязательна. У вас есть с кем вести разговоры.       — Вы про Эдит? — облегчение в голосе Жана было почти осязаемым. — Это моя дочь.       — Дочь? — взлетевшие от удивления брови Ирен едва не коснулись линии роста волос. — В каком же возрасте вы стали отцом?       — Не родная дочь. Эдит — ребёнок моей жены от первого брака. Видите ли, Жозефина была старше меня, и подарить ребёнка мне не смогла. Зато она сделала меня человеком. Благодаря ей я получил образование, нашёл хорошую работу, стал интересоваться книгами и театром. Она развивала мой стиль, исправляла речь, прививала манеры. Жозефина умерла несколько лет назад, и я понял, что мне необходимо пожить другой жизнью, чтобы справиться с потерей. А с Эдит мы остались хорошими друзьями, тем более что живём в соседних квартирах. Теперь она заботится о своей семье и обо мне. И признаюсь, я действительно забываю принимать лекарства. Я развеял ваши сомнения? И могу рассчитывать на вашу компанию в нашей меняющейся традиции?       — Можете, — ошарашенно проговорила Ирен, осознав в его эмоциональной речи главное. — Но вы ведь тоже хотели сегодня что-то изменить…       — Хотел, — Жан выпрямился и вынул из кармана заботливо разглаженные листики. — Это билеты. Завтра премьера новой постановки Шекспира. Вы составите мне компанию?..       Ирен неверяще смотрела на билеты. Он тоже хотел изменить их традицию только пить кофе сближением?       — Составлю, — наконец ответила она, осознав, что нужно что-то сказать. — Признаться, я тоже хотела посмотреть эту постановку.       — Хорошо, что наши мнения так совпали, — радостно улыбнулся Жан. — А теперь вы всё же угостите меня кофе?       — Только при условии, что вы выпьете лекарство. И пообещайте, что больше не будете забывать об этом.       — Надеюсь, вы будете мне об этом напоминать. И не только утром, но и вечером.       Жан протянул Ирен чашку кофе, и от мимолётного соприкосновения их пальцев по телам пробежали уже совсем другие мурашки…