ночь

После чего она умерла ? Возможно, бежала под дождем на прошлой неделе, но по дороге её снёс грузовик. Всё на лобовом: сухожилия, мышцы-ошмётки, кроваво-медные завитки волос — мерзостный омыватель стекла не поможет. «Я надеюсь, что сегодня тебя прикончат» 00:43 «Выпотрошат» 00:43 «Иначе это сделаю я, ублюдок» 00:44 [Сообщение удалено] 00:50 [Сообщение удалено] 00:50 [Сообщение удалено] 00:50 Разве на прошлой неделе? Становится больно двигать глазными яблоками. «Лол, я всё видел, неудачница» 01:13 Разве на прошлой неделе? Еще раз. Разве на прошлой неделе? «У меня встал от твоей искренности» 01:16 Девочки в шестнадцать лет обещают себе больше не пробовать то, от чего начинает рвать желудок спустя десять минут. Они пачкают новые джинсы, но повторяют и всё так же звонко смеются. Девочки в шестнадцать, возможно, начинают делать то, что долго не могут закончить. Юзухе, правда, двадцать два года и это ебаная чума. Шестнадцать, двадцать два, какая разница? Прежние симптомы. Арбузный сок щекочет локти, капает на обеденный стол. Нежно-розовый. Цветом, как её новые румяна. Как следы, которые он оставляет после себя на её талии, на её бедрах. Они темнеют, превращаясь в небольшие серо-зеленые пятнышки. Она любит проверять их болезненность. «Я еду» 01:23 Это всё примерно так и начинается. Дергающиеся, как пружинки, пальцы бьют по сенсорной клавиатуре, мажут, делают ошибки. Ей давно не было так страшно или просто хорошо. Испачканная старая палитра: где что не разберешь — чувства засохшие и имеют грязные оттенки. Стены в комнате начинаются растекаться быстрее, чем обычно. Локоть липко отдирается от гладкого дерева, Юзуха скоблит кожу отросшими ногтями, глотает арбузно-хмельную слюну, вязкую, как её пьяное тело. И как стены. Она бы не показала врачу где болит. Она бросила курить, но до сих пор режется лезвием бритвы, когда задумывается в тишине ванной, как и в тринадцать. Эта тоненькая хлипкая болезненность, этот острый укус — иголка среди колов для приговоренных. Это ничтожность. Ран бы подтвердил. Она пробует сладкую слизистую собственной губы, как будто пытается вспомнить. Разве на прошлой неделе? Ран смотрит. — Ты только начала, да? — его голос плавится точно так же, как черная комната. Лопатки трутся о стену. Она всё еще не помнит. — Я собиралась ложиться. Нужно засыпать пустоту. Ощущение, как после вопроса старшего брата - язык приклеен к небу. Ты молчишь. Тебе страх сдавливает челюсти. Ты медленно сдаешься. Ты помнишь? Широкое мускулистое теплое после тренировки плечо, за которое Шиба бешено хватается и подворачивает ногу в гостиной. Ладан и пот раздражают носоглотку, мокрый пол — фрагмент кожи между топом и началом спортивных шорт. Ты помнишь? Секундное помешательство, писк умирающего насекомого, болезненность бритвы: «разве на прошлой неделе? Ты помнишь?». Руки Хайтани холодные, а Шиба всегда горячая после саке. Рана не существует. Еще чуть-чуть и его тело потеряет контуры в темноте , как в старом детском мультике про страну чудес. Он оставит после себя растянутую бледную пасть. Большой палец мягко давит на её влажный лоб, поднимается к макушке, раздвигает намокшие рыжие волосы. За пальцем следует ладонь. Ей жарко. Она жмурится по привычке - значит помнит. Слышит, как над головой раздаётся тихий смешок, и искусственно ледяное дыхание слабо касается лица, за ним появляется привычная теплота табака. Она сглатывает. Юзуха не шевелится, потому что, да, помнит. Сладкая мята. Она не способна перебивать такие увлечения, как джин , как сигареты. Это важнонужно помнить. Это обязательно помнить, когда встаешь перед ним в проходе собственной комнаты, когда он просит открыть рот, но не просит разрешения засунуть туда свои пальцы, нафаршированные табаком. Свои пальцы. Свои или отцовские. И сердце, оно как дёргающееся желе на ледяной тарелке. Она такая же дрожащая в его руках. Она не знает, где оказалась трещина, которую Ран с легкостью делает шире. Он издевается. Он передвигает языком. Он всегда улыбается перед тем, как нападать. Всё дело в том, что Ран свободнее? Она не знает. Её мышцы застывают, когда Хайтани сжимает часть правого бедра, когда он пытается отодрать приставшие к влажной коже хлопковые шорты. Ран трогает аккуратно и бережно перед тем, как разбить. — Ты мерзкий, — Шиба цепляется за его левое запястье, как кошка во время игры. — Ты мне не нужен. Ты лжешь. — А ты? Ты давишься виски и этой же ночью бьешься об меня, как спятившая. Ты не лжешь? — Странно... — теряется в тишине комнаты. Ран хмурится, словно правда удивляется. Его едва заметная родинка на переносице становится четче. — Когда ты уже увидишь себя? Ты скоро выблюешь желудок от такого усердия, но даже без желудка не остановишься. Он ребро правой ладони кладет на её острое плечико. Ёбаный дефибриллятор. — Ты ничего не знаешь. Ты несешь полный бред. Синие черточки её вен просвечивают перед ним, словно она тоненький листик на солнце. Он рвёт поперек жилы. — Я знаю, — хрипловато. — Я каждый раз слышу, что ты делаешь в ванной, но дело-то ведь совсем не в этом. Она помнит. Она помнит, каково быть растерзанной. Каково трясти окровавленную иголочку над остатками старых швов в гостиной родной квартиры, в его машине, в его ванной комнате, в лифте, в спальне с выбитой дверью. — Не делай вид… — Не делать вид? Разве на прошлой неделе? — Ты ебаный клоун, я так хочу… Я так хочу , чтобы тебя почикали маникюрными ножничками, искусно перерезали все твои артериально-венозные проводочки, по которым ты гоняешь свою проклятую красную жижу во время сотого подтягивания. Только не трогай Хаккая. Не трогай его коллекцию вкладышей из-под черно-синих жвачек. Они называются как-то слишком коротко. Как-то… — … чтобы ты въебал мне. Губы Рана раскрываются медленно. — Блять, — говорит резко, полушепотом, на выдохе и языком колит себя в щеку изнутри, Хайтани часто делает так перед дракой, — Тайджу выбил из тебя все мозги, да? Ты помнишь? Кожа к коже. Настолько же звонко, как пряжка ремня ударяется об пол. Взгляд Рана бешеный, но тело уставшее и расслабленное. Он не трогает ушибленную щеку, продолжает смотреть ей в глаза, смотреть, как они воспаляются за секунду, как её волосы у линии роста из-за влажности начинают кудрявиться сильнее. — Не говори про него, — тихо. Не говори, не рассказывай, как я умерла. Комната совершает один кувырок. Тяжесть в желудке смещается к груди. Юзуха бьется мизинцем об пол и жмет его к зубам, обсасывает ртом и давится. — Я сейчас блевану, ты слышишь меня? — кровь приливает ко лбу. Шиба носом трется об его штанину, она пахнет автомобилем, кожей и землей. Юзуха вспоминает, что пьяная. — А-ха, блять, сука, — грубое подобие смешка скатывается сверху. Плотная ткань неприятно скрипит между зубами, она ненавидит такое, но сосет её, забивает себе рот куском. В нем все: грязь и кровь молодых мальчиков. Знакомый вкус. Начинка старшего брата. Смех щекочет мышцы лица — Ран сам старший брат. Старший брат понимает старшего брата. — Фу, самой-то не противно? Мощная хватка стискивает её острую девчачью челюсть с двух сторон. Распаленный язык ловит большой палец, скользит по идеально подпиленному ногтю, ни одной заусенки, чтобы причинить боль. — Иди сюда, — напряженно. Ванна совершает кувырок назад. Его белое лицо, словно в пудре: красивое, матовое, возбужденное, с дрожащими бледно-розовыми губами и красноватыми остатками её ярости на левой щеке. Ей смешно, она ощущает, как саке наконец-то помогает ей достигнуть пика. Ей смешно, и она улыбается. Старший брат. Сзади её касается холодок: Ран скидывает копну медных волос со спины, ныряет к задней поверхности шеи, толкает к себе, он хочет сожрать её лицо. Хайтани жадный. Жадный, взрослый, жестокий мальчик. Маль-чик. Она разбирается в общении с такими. — Ты веришь в Бога? — её разрывает. В слизистые впечатывается запах черного перца и гвоздики. Он близко, его движения рваные, он не пил сегодня, ему сложно бороться с ней пьяной. Да, ему сложно. Он ломал кому-то ноги полтора часа назад, она выдернула его с мясорубки. Она посмела. Взмокшая кожа головы начинает колоть и чесаться. Юзуха хочет снять кожу и снять его черную футболку. — Ты конченая. Ты слышишь? Тебе надо лечиться, — прижимается к скуле справа, его левая косичка колет впадинку у ключицы. — Я скажу твоему старшему брату. Он знает, что ты бухаешь? Она умерла не на той неделе. Она умерла в тринадцать лет в своей комнате пятого ноября. — Да, — слезы роятся внутри черепа. — Да, он знает. Хайтани смотрит в её глаза с непониманием. У него мокрая переносица. — Тихо, — прилетает в лоб. Рев вырывается в душную ванную. — Тихо. И еще раз. — Тихо. Грудь неприятно замирает. В топ заползает капля холодной воды. Ран мочит руку еще раз, потом прижимает подушечки пальцев к её теплым векам. Тихо. Ты сама виновата. Ты меня не слушаешься. Видит Бог, ты растешь шлюхой. Ты похожа на мать. Ты похожа на отца. Ты похожа на всё то, что я ненавижу. Ты похожа на меня. Голова становится каменной и большой. Он крепкими ладонями зажимает ей уши. Он воскрешает её или хоронит? Она подумает, что ей это приснилось.