Глава 8. Ниточка оборвалась.

Яркий свет, ослепляющий глаза, заставил Элис содрогнуться и отвернуться. В тот же миг её ноздри уловили знакомый, до боли в сердце, запах: смесь горячего шоколада, едких медицинских препаратов и навязчивой хлорки. Справа нестройным хором заголосили мониторы, а датчики, сообщающие о состоянии образцов C13, потенциал которых к адаптации и выработке спасительного компонента уже ломал все рекорды, вторили им. Даже не видя ничего, Элис безошибочно узнала эту обстановку. Это знание ударило её под дых, заставив с мучительной неохотой медленно открыть глаза.  ‎ ‎Элис замерла, как поражённая громом. Она стояла в своём прежнем кабинете — стерильно‑белом, с холодными мазками синего, безупречно прибранном и, сейчас, до чертиков ненавидимом. Неужели она вновь в когтях ПОРОКа? Снова в этой проклятой тюрьме, из которой мечтала вырваться? Неужели всё, что было, — лишь затянувшийся кошмарный сон?  ‎ ‎— И всё же ты вернулась, дорогая Элис, — ядовитый, словно змеиный, шип прозвучал из‑за спины, от её рабочего стола. Девушка обернулась, тяжёлое предчувствие подсказывало, кто стоит рядом. Джонсон. Его взгляд — холодный и цепкий — пробил её насквозь, а на губах играла ехидная, торжествующая улыбка.  ‎ ‎— Знаешь, нам ужасно не хватало твоего опыта, твоего чутья в работе с образцами. Ты, как никто другой, понимала их, завоёвывала их доверие… — он медленно отмётывал слова, наслаждаясь моментом, подаренным судьбой. Джонсон шагнул вперёд, потом ещё один, неумолимо приближаясь к застывшей от ужаса Элис. — Я рад, что такой ценный сотрудник, как ты, вернулся. Выбрал правильный путь. Теперь ты никуда не денешься.  ‎ ‎Элис зажмурилась, чувствуя, как ледяной ком страха сжимает её внутренности. Это не может быть реальностью. Она не могла снова оказаться в этом аду, из которого бежала, не чувствуя ног. А ребята? Неужели их тоже поймали? Разве она их подставила? Шквал панических мыслей обрушился на неё, и она, словно от удара, крепче зажмурила глаза. Эта проклятая привычка — прятаться от страха — никак не отпускала её.  ‎ ‎— Доктор, очнитесь! — сквозь густую пелену отчаяния прорывался голос, столь чужой и далекий, что Элис сначала не поняла, к кому обращён. — Эл, очнись! Ты нужна нам. Сейчас. Очнись!  ‎ ‎Элис вздрогнула, схватив воздух и распахнув глаза. Сердце бешено колотилось, сознание оставалось затуманенным, а в голове вспыхивали кадры недавнего ужаса, словно слайды из кошмарного фильма. И только сейчас она почувствовала на плече тяжёлую, успокаивающую руку — чью‑то руку, ставшую спасением от ночного кошмара. ‎ ‎— Эл, всё в порядке? Нам нужна помощь. Уинстону плохо, и мы не знаем, что делать, — повторил тот же голос, приглушенный и осторожный, словно боясь спугнуть испуганную лань, забившуюся в угол. ‎ ‎Девушка медленно подняла взгляд, в котором еще клубился животный ужас. Перед ней был Минхо. В его глазах плескалось смятение и растущая тревога. Он коснулся ее плеча, легонько встряхнув, словно пытаясь пробудить от кошмара. ‎ ‎— Да… Да, все в порядке, — пробормотала Элис, с трудом поднявшись с песка и хватаясь за ускользающее равновесие. Минхо продолжал поддерживать ее, и в его взгляде читалось недоверие, странная смесь беспокойства и проблеска надежды. ‎ ‎И вдруг до измученного, мечущегося в панике сознания донеслась суть слов Минхо. Как по волшебству, остатки сна и страха рассеялись, уступая место холодному профессионализму и ясности мысли. Элис, наспех пригладив помятую одежду и небрежно собрав волосы в пучок, решительно направилась к жалкой «палатке», где лежал Уинстон. ‎ ‎— Симптомы? Что заметили? — отрезала Элис стальным голосом, отбрасывая в сторону кусок старой ткани, служившей подобием балдахина. Она опустилась на колени рядом с Уинстоном, чей вид внушал ужас. — Быстро! Воды и мой рюкзак! Он там, где я спала. Живо! ‎ ‎Минхо, обычно не упускавший случая отпустить язвительное замечание, медлил с ответом. Его взгляд, прикованный к той же паре, выдавал не привычную насмешку, а серьезность, граничащую с мрачностью. Смуглое лицо словно окаменело под грузом неведомых дум. ‎ ‎— Он не дурак, — глухо произнес Минхо, и в его голосе не прозвучало ни грамма обычной колкости. — Просто несет на себе непомерную тяжесть. Слишком многих. — Он перевел взгляд на Элис, и его пронзительные глаза впились в ее лицо, словно сканируя каждую черточку, задерживаясь на фиолетовых тенях под глазами и плотно сжатых губах. — А ты? Оправилась? После пробуждения ты выглядела… словно тебя коснулось дыхание призрака. Хуже — словно сама стала одним из них. ‎ ‎Этот неожиданный вопрос, эта несвойственная ему забота, обычно скрытая под маской цинизма, заставили Элис вздрогнуть. Она привыкла к его саркастическим выпадам, к этой непроницаемой стене, которую он воздвиг вокруг себя. И вот, на миг, он ее опустил, обнажив уязвимость, впустив в ее мир тревожное тепло. ‎ ‎— Призраки преследуют меня задолго до этого лагеря, Минхо, — тихо проговорила она, глядя в сторону, туда, где клубящийся туман пожирал очертания деревьев. — Иногда они становятся настолько реальными, что их можно почти осязать. Они пахнут хлоркой и… горячим шоколадом. — Горькая усмешка тронула ее губы. — Самая коварная уловка памяти — подсунуть тебе осколок светлого, приклеенный к глыбе отчаяния. ‎ ‎Она ждала привычной насмешки, колкого ответа. Но Минхо молчал, и его молчание было красноречивее любых слов. В нем читалось понимание. Понимание того, что у каждого здесь своя армия призраков, свои запутанные лабиринты прошлого, из которых почти невозможно найти выход. Несколько тягучих минут они просидели в тишине, которая не была пустой, а звенела странным чувством братства по несчастью, выкованного в сердце кромешного ада. ‎ ‎Их неестественный покой был разорван резким, приглушенным звуком. Не грохотом, не взрывом — а коротким, влажным хлопком, знакомым до боли и оттого еще более леденящим душу. Выстрелом. ‎ ‎Взгляды Элис и Минхо встретились, пронзенные общей, как удар молнии, леденящей душу догадкой. Сердце подскочило к горлу, а инстинкт рванул вперед. Еще секунду назад расслабленные, они сорвались с места, тела напряглись, словно тетива лука. «Элис! Минхо!» — крик Ньюта эхом прокатился следом, но их уже было не остановить. ‎ ‎Они ворвались в толпу, и увиденное опалило сознание, будто кислотой. Уинстон сидел, привалившись на бок, лицо его посерело, словно пепел, а в глазах плескалась бездонная, пугающая пустота. В слабой руке бессильно повис пистолет, но ужас таился не в нем. Его рубашка распахнута, обнажая живот, и там, над ребрами, зияла предательски малая ранка, источающая черную, как смоль, кровь. ‎ ‎Но и это было еще не все. Вены. Змеящиеся чернильные черви Вспышки, их проклятие. Они не исчезли. Сыворотка, хрупкая надежда на спасение, лишь приглушила их, заставила затаиться, но не уничтожила. Теперь они вернулись — еще темнее, еще яростнее, еще живее. Расползались по животу и груди, словно ядовитый плющ, сплетая под кожей чудовищный узор неминуемой гибели. ‎ ‎Уинстон медленно поднял на них взгляд. Ни мольбы, ни ужаса, лишь горькое, всепоглощающее понимание и жуткая ясность. ‎ ‎— Не… не сработало, — прошептал он, и голос его скрипнул, словно ржавая петля. — Оно внутри… все еще внутри. И уже никуда не денется. ‎ ‎Он взглянул прямо на Элис, и во взоре его сквозила не просьба о помощи, а страшная, беспощадная констатация. ‎ ‎— Я не хочу… становиться одним из них. ‎ ‎Воздух в палатке сгустился, превратившись в липкую, свинцовую массу, давящую на грудь. Сыворотка, их последний довод, слабая надежда в кромешной тьме, обернулась лишь призрачным проблеском, поглощенным наступающим мраком. Беспощадная истина обрушилась на них ледяным комом: спасения нет. Испытания, вопреки надеждам, только начинались, и стены их возведены из плоти и крови, из боли и страха. ‎ ‎В глазах Элис впервые плеснулась неприкрытая боль, вина, яростно вырывавшиеся из-под маски непроницаемости. Ледяной фасад, так тщательно оберегаемый ею, рухнул, разлетевшись на тысячи осколков, собрать которые не представлялось возможным. Сердце болезненно сжалось, обнажая всю жестокость мира с такой силой, что захотелось раствориться в небытии. Неужели вера, казавшаяся несокрушимой твердыней, обратилась в жалкий, бесполезный прах? ‎ ‎Слабый, едва заметный кивок Уинстону, губы, сжатые в тонкую, дрожащую линию, предательски выдающую отчаяние. Элис отвернулась и, словно во сне, побрела прочь, оставляя товарищей наедине с его неизбежным прощанием, с его мукой. Она не смогла… не смогла спасти, уберечь Уинстона от беспощадной Вспышки. ‎ ‎Элис брела, не видя дороги, спотыкаясь о неровности земли. Ноги подкашивались, песок уплывал из-под ног, но она, словно обезумевшая, продолжала идти, пока не рухнула на колени у подножия корявой, мертвой коряги, торчащей из песка, на самой окраине лагеря. Давящий ком подступил к горлу, и она, наконец, разрешила себе заплакать. Тихие, бессильные рыдания сотрясали ее тело, словно хрупкий стебель на ветру. Она не слышала шагов позади, не чувствовала ничего, кроме всепоглощающей, разъедающей вины и обжигающего стыда. ‎ ‎Лишь когда тяжелая рука легла на ее плечо, она вздрогнула и резко обернулась, сквозь пелену слез. Перед ней стоял Минхо. Его обычно насмешливый взгляд был серьезен, даже мягок, и наполнен неловким, непривычным участием. ‎ ‎— Оставь меня, — прошептала Элис, безуспешно пытаясь унять поток слез, что неудержимо катились по щекам. — Я не смогла… Сыворотка… Я обманула их всех. Подарила призрачную надежду. ‎ ‎— Ты сделала все, что было в твоих силах, — его голос звучал приглушенно, словно эхо дальней бури. — Никто не смог бы большего. Никто… ‎ ‎— Но я же доктор! — в отчаянии воскликнула она, поднимая на Минхо глаза, полные боли и укора. — Я должна была знать! Найти выход! А вместо этого… вместо этого я лишь смотрела, как он… ‎ ‎Слова застряли в горле, задушенные рыданиями. Минхо не произнес ни слова. Он просто опустился рядом, прислонившись к шершавой коре дерева, и устремил взгляд в неопределенную даль. Он избегал ее взгляда, давая волю слезам, но само его молчаливое присутствие говорило громче слов: «Ты не одна в этой боли». ‎ ‎В палатке же повисла давящая, звенящая тишина. Все понимали, что видят Уинстона в последний раз. Скорчившись от боли, он обхватил руками живот, его дыхание превратилось в прерывистое, хриплое клокотание. Черные, зловещие прожилки Вспышки, словно живые нити, пульсировали под кожей, неумолимо ползущие вверх. ‎ ‎— Ребята… — его голос едва различим в тишине. — Пора… ‎ ‎Фрайпан, не в силах сдержать рыдания, отвернулся. Томас застыл, словно статуя, кулаки сжались до побелевших костяшек, лицо исказила гримаса боли и бессилия. Ньют, бледный, как полотно, лишь безмолвно кивнул, не находя слов утешения. ‎ ‎Один за другим, отводя глаза, они подходили к Уинстону, чтобы обнять его, похлопать по плечу, прошептать последнее «прощай». Каждое прикосновение было одновременно и прощением, и смертным приговором. ‎ ‎— Ты сильный, дружище, — тихо прошептал Ньют, последним отпуская его руку. ‎ ‎Уинстон слабо улыбнулся, и в глазах плескалась крохотная благодарность. Он понимал: они дарили ему последнее милосердие, доступное в этой преисподней. Избавление от чудовищной метаморфозы, от того, что он боялся больше смерти. ‎ ‎Когда Томас, последний из глейдеров, с влажными от слез глазами вышел из импровизированной палатки, он застыл в дверях, не в силах сделать последний шаг. Брезентовая завеса бесшумно опустилась, отрезая их от товарища. Тишина обрушилась, густая и невыносимая. ‎ ‎Ее разорвал один-единственный, оглушительный в этой звенящей пустоте звук. ‎ ‎Выстрел. ‎ ‎Эхо прокатилось по лагерю, достигая Элис и Минхо, сидящих поодаль. Элис замерла, рыдания оборвались, как будто их срезали ножом. Она поняла. Они оба поняли. ‎ ‎Она закрыла глаза, ощущая, как последняя искорка надежды угасает, оставляя после себя лишь пепел. Мир вновь утратил краски, став черно-белым, ледяным и безжалостным. Сыворотка оказалась бесполезной. Их единственный луч света погас. Впереди – лишь бесконечная гонка. Бегство от ПОРОКа, от Вспышки, от самих себя. ‎ ‎Минхо шумно выдохнул и поднялся, отряхивая колени от пыли. ‎ ‎— Пора, – глухо произнес он, без намека на прежнюю энергию. – Мы и так задержались. ‎ ‎Элис молча кивнула, судорожно сжимая подол его куртки. Глава была перевернута, оставив после себя горечь пепла и тяжелое предчувствие. Дорога вправо вела к неминуемой гибели. Дорога влево – ничем не лучше. Они же продолжали идти прямо, в густую, непроглядную тьму. ‎