∞

— Я скучала по тебе, друг, — говорит Митал, и её лицо озаряется улыбкой. Солас смотрит на неё, не отрываясь — изучает каждый крошечный жест непривычной материальной оболочки, пытается понять, о чём она сейчас думает, что чувствует. Раньше Митал была иной — ярче, легче, чище… Сейчас слишком много деталей, чтобы разглядеть её по-настоящему. «Постоянная форма — это и оковы, и сила», — сказала она. Солас видит только оковы. Её речь льётся, — звонкая, звучная, — и Солас жадно ловит каждое слово. Митал говорит о других духах, пожелавших обрести тела; о том, как удивительно материальное бытие; о чудесах и загадках, обнаруженных в мире, который казался изученным до мельчайшей детали… О титанах. Митал напугана, но страх в её голосе превращается в надежду, когда она протягивает к нему ладонь. — Мне нужна твоя мудрость, Солас, — говорит Митал с отчаянием. Где же была эта нужда, когда она облекла себя в лириум? Разве Солас не предупреждал, чем это грозит? — Мне нужен ты. И это безумие. Солас не желает обретать физическую форму, не хочет вступать в конфронтацию с другим народом; он доволен своим существованием, и единственное, что ему нужно для полного счастья — вырвать Митал из бренной плоти, вернуть всё на прежние места. Она не отрывает от него взгляд, ожидая ответ. И, пусть он так и не смирился с этой оболочкой, пусть яркие глаза кажутся чужими — это всё ещё Митал, и для неё у Соласа есть только одни слова. — …Я всегда последую за тобой. *** Они в эпицентре спора, и Митал смотрит на Соласа, как на дурака. Это весьма забавно от той, кто умолял о его мудрости, уговаривал его прийти и всё исправить. Война едва подошла к концу. Титаны повержены благодаря его плану, и надо бы праздновать — но вместо торжества намечается новая схватка, потому что Эльгарнан возомнил, что может помыкать их народом, как рабами. — Они наши люди! — с жаром восклицает Солас, и Митал поджимает губы. — Мы ведь боролись за них, разве нет? Они заслуживают свободы! — Они наши люди, но они слабы. Им нужна поддержка, защита. Руководство. Им нужна власть, и они готовы нам подчиняться. Её голос, пронизанный неудовольствием и усталостью, отдаётся в грудной клетке Соласа болью. Он не ждал подобных слов, не от неё. — Ты правда в это веришь? — спрашивает он тише; его взгляд не отрывается от лица Митал, пытаясь понять, о чём она сейчас думает, что на самом деле хочет ему сказать. — «Защита», «руководство»… Разве это не просто красивые слова, чтобы оправдать вашу тиранию? Митал отступает на шаг назад. Её руки скрещиваются на груди — подсознательный жест защиты, словно Солас может навредить ей, словом или делом. Словно Солас не отдал ради неё всё. — Эльгарнан твёрд в своём намерении, — говорит она, и это совсем не звучит как ответ. — Мы только что закончили войну. Ты хочешь начать ещё одну, на этот раз среди нашего народа? Этого ли ты ищешь, Солас? Она поднимает взгляд — искренний, почти уязвимый, и Солас хочет шагнуть к ней навстречу, хочет взять её за руку, хочет стереть все её печали. — Нет, я не хочу войны, — произносит он, стараясь звучать твёрдо. — Но и такого рода правление я принять не могу. Это противоречит всему, за что мы боролись, и… я отказываюсь повиноваться. — Ты идеалист. Митал бросает это слово ему в лицо — резко, практически гневно, словно оскорбление; словно стремиться к лучшему для своего народа — глупость, предательство её лучших надежд. В следующий момент Митал целует его. Её губы обжигают, словно пламя; Солас притягивает её ближе, и разочарование пополам с беспомощностью, кипящие в его крови, смешиваются с необузданной жаждой прикосновений. Солас знает — он должен отстраниться. Всё, что между ними происходит, должно закончиться в это мгновение, когда они отвернулись друг от друга. Он не отстраняется. *** Митал засыпает, и Солас не отводит от неё взгляд. Точёные черты высвечены бледной полной луной; он изучает их, пытаясь привыкнуть, запомнить, отпечатать их внутри собственной памяти. Волосы Митал разметались вокруг — чёрные, как смоль, словно ночное небо. Когда она была Великодушием, она сияла золотом. Куда пропал весь этот свет? Её прикосновения отравляют, словно яд; сводят с ума, как сны титанов, запертые в пустоте. Он хочет уйти и не прикасаться к ней никогда больше. Он хочет ещё. *** — Ей нужно время, — говорит Солас, и его голос пропитан сомнением. Восстание против эванурисов набирает обороты; он ведёт за собой несогласных с правлением Эльгарнана, и связь с той, кто должна была стать его врагом, не придаёт ему убедительности. Солас знает: Митал не такая, как остальные. Она лучше, честнее, справедливее, и она точно последует за ними — ей просто нужно увидеть, как эванурисы неправы, нужно понять, и тогда обязательно… «Это любовь», — говорит Митал, протягивая к нему руки. Иногда Солас ненавидит это слово. Это не любовь — это проклятие, вскрывающее в нём всё самое отвратительное, заставляющее этот гной вытекать и отравлять окружающих, отравлять всё, к чему он прикасается. — Я не думаю, что время поможет, друг, — Фелассан не смотрит на него, произнося эти слова. — Ведь это ты всегда следуешь за ней, а не она за тобой. *** Иногда всё, о чём Солас может думать — это Митал. Как всё было бы проще, если бы она присоединилась к восстанию. Как всё было бы проще, если бы он не свёл с ума титанов и не развязал Эльгарнану руки. Как всё было бы проще, если бы он остался в Тени — не принимал эту ужасную форму, не облекал себя в слабую плоть и болящее сердце. Путь к этому моменту выстлан тысячей его ошибок, и в каждой из них есть Митал. Всё сводится к ней. Ладони Соласа сжимаются на её горле; шея Митал под его пальцами тонкая, хрупкая. Солас знает — это иллюзия. Митал намного сильнее, чем он когда-либо сможет стать. Если она захочет вырваться, хватит доли мгновения — и всё-таки она не двигается, наблюдая за ним из-под полуприкрытых век с насмешливым любопытством, словно за несмышлёным питомцем. «Цепной пёс Митал», — вспоминает он, и ярость разгорается сильнее. — Ты превращаешь меня в чудовище, — цедит Солас, и он хотел бы, чтобы голос звучал зло, но в нём не осталось ничего, кроме горечи. Митал улыбается ему — этой своей снисходительной, покровительственной улыбкой, протягивая ладонь к его щеке. — Мой глупый волк, ты сам превращаешь себя в чудовище, — говорит она, поглаживая его лицо кончиками пальцев. — Я лишь зеркало, что даёт тебе это разглядеть. *** Чем больше поражений терпят эванурисы, тем сильнее они сходят с ума. История с Андруил ничему их не научила; когда ситуация накаляется, они пытаются использовать скверну, — то, что он создал из отчаяния, — как оружие против него самого. Солас смотрит в глаза Митал, и он готов на всё — умолять, ползать в ногах, лишь бы она наконец прозрела и приняла его сторону. — Мне нужна ты, — шепчет он в отчаянии, приподнимая её лицо ладонями. Пальцы Митал опускаются на его руки — и вместо того, чтобы оттолкнуть его, вместо очередного отказа она улыбается, слабо и ломко. Надежда разгорается в его груди маяком. — Будь спокоен, любимый, — произносит чистый голос, и Соласу в тот же миг становится легче. — Я остановлю их. *** Он должен был догадаться, что всё так закончится. Конечно же, эванурисы не прислушались к Митал; конечно же, она не смогла ничего противопоставить им в одиночку; конечно же, она погибла в полном одиночестве — и всё это только из-за того, что Солас попытался перетянуть её на свою сторону. Он был Мудростью, как он мог не предсказать такой исход? Больше нет ни золота, ни смоли; весь этот свет погас, превратившись в ночь — безлунную, тёмную, одинокую. Всё, чем он пожертвовал, всё, что он предал, в сущности, ничего не стоило. Всё было напрасно. Солас сжимает руки в кулаки; по лицу, этому глупому материальному лицу, бегут глупые материальные слёзы. — Эванурисы будут уничтожены.