Пассажир

      Хлопнула дверца машины.       Раздался щелчок ремня безопасности, и пейзаж за окном съехал в сторону — автомобиль тронулся с места.       Пассажир вперился в серую перспективу дороги до устали бесперспективным взглядом человека, давным-давно сбившегося с пути, и в голове у него, как и много раз до этого, загорелась весьма оптимистичная мысль: «Скоро этот день закончится». Осталось прожить.       Как — пока ещё вопрос.       Впрочем…       Пассажир не торопился с этим «впрочем», а потому, когда машина замерла на светофоре, привычно вгляделся в лица прохожих, по-родственному облаченных в траур с редкими вкраплениями солнца. Молодые и старые, боевые товарищи, в семь утра все они несли свою кабалу, которая мало кому из них приносила хоть немного радости. Их сонные, серьёзные лица мешались в череде огней.       Одинаковые, похожие не только друг на друга, но и на него самого, они не вызывали в Пассажире ровным счетом никаких чувств, кроме бесконечного одиночества.       Пассажир лишь изредка позволял себе улыбнуться (это у него выходило как-то непроизвольно, украдкой): даме с собачкой, парню в ковбойской шляпе, красивому облаку, отразившемуся в зеркальном фасаде здания.       В приоткрытое окно врывалась, чтобы пощекотать виски, прохлада. Напитываясь ею, словно росток, дорвавшийся до влаги, Пассажир понемногу бодрился духом; типичная процедура поездки.       Водитель крутил баранкой под чарующий шум помех на радио, плавно тормозил, затем столь же плавно разгонялся, и жизнь мчалась на них, мчалась неумолимо, приближая мгновение, которого Пассажир боялся, надеясь предсказать.       Что же то было за мгновение?       О, ничего особенного в нём нет.       Признаться, жизнь Пассажира не полнилась трагедиями; его драма заключалась лишь в причудливом средоточии странных стечений обстоятельств, недомолвок и нерешённостей, переплетавшихся вместе подобно ветвям гигантского плюща, прораставшим одна из другой; суть этой трагедии крылась в том, что ничего толком у Пассажира и не происходило.       И эта непроходимая, ровная серость его душила.       Она же маячила впереди, и её он так страшился; перед нею благоговел.       Задавленный собственною головой, Пассажир находился в том беспокойном состоянии души, когда жить, как раньше, уже не можешь, а что менять — не знаешь.       Ничего ему не нравилось и ничего не хотелось; так закалялась душа фаталиста.       А вместе с ней — традиция, сродни прохладе из открытой форточки.       Заключалась она в следующем.       Поутру, отправляясь навстречу таинствам будущности, Пассажир разбавлял любимые водителем помехи музыкой нескольких хороших радиостанций. И когда дверца хлопала за ним во второй раз, он обыкновенно становился другим человеком — на порядок мрачней или светлей ликом и образом мыслей. Ещё более убеждённый в том, что завтра всё-таки наступит, а сегодня пройдёт, Пассажир шёл навстречу новому дню.       И как у всякого, возможно, фаталиста, вокруг традиции у него сложилась примета: какую песню первой услышит, так и пройдёт этот день. Если понравится — хорошо, а ужасная попадётся — что ж…       «Глупости это всё», — думал он, переключая станции. — «Будто чёрная кошка действительно уносит на своих лапах удачу вперемешку с дорожной пылью и мокрыми листьями.»       Думал, но в глубине души верил.       И стоило зазвучать первым нотам сегодняшнего дня, Пассажир сосредоточенно нахмурился и закрыл глаза, вслушиваясь в незнакомый мотив — щекотливые мгновения предсказания!...       Ему предстояло, как главному критику, решить, хороши эти ноты или отвратны, и что впереди уготовано.       Так, в тишине, наполненной звуком, прошла секунда.       Другая.       Он откинулся на спинку кресла; в салоне надрывалась скрипка.       А на губах Пассажира блуждала улыбка — та самая, которой удосуживались красивые фасады домов и живые лица среди огней за окном. И будто бы вес небосвода упал с его плеч.       Он решил.       Сегодня выдастся хороший день.       А завтра… завтра он выберет снова.