/////

      Эмма не была счастлива.       Она знает, что жалуется слишком много, что нужно уделять больше внимания хорошему, что нужно радоваться мелочам, что нужно самой создавать эти мелочи, что главное, что у неё есть дом, более менее стабильный доход и вся её семья здорова и вместе. Но в последние годы, когда ажиотаж молодости утёк водой сквозь пальцы, она поняла, что несчастлива уже давно — лишь искусно делала вид.       От осознания, что приблизительно с момента рождения Макса жизнь свернула с ухоженной тропинки в чащу с колючими кустами горечь неприятно оседает на языке, а влага — на ресницах. Она любит детей, в какой-то степени любит мужа, но совершенно не любит то, во что превратилась её жизнь, сплошной день сурка, сплошная чёрная полоса, сплошное глухое раздражение, закипающее в чане отчаяния.       Вот-вот взорвётся.       Эмма читает множество книг, статей в журналах и форумах о браке и взаимоотношениях с детьми в попытке понять, что же сломано и как это починить, но ни один из советов не исправил ничего — на заботу и внимание дети шипят и плюются, на жёсткий контроль огрызаются и игнорируют, довольные практически полным равнодушием, а мужу есть дело только до того, что закинуть в желудок и как лечь спать. Она не помнит, когда в последний раз они ходили на свидание или он что-то дарил ей, и обида змеёй нашёптывает набрать в строке поисковика номера адвокатов по разводам.       Но Эмма хорошая мать и хорошая жена, и она глотает очередную обиду вместе со слезами, запирая внутри, глубоко-глубоко, за одной из тысяч дверей, прячущих её боль по крупицам.       Наверное единственная, с кем что-то не так — она сама.       И она продолжает стараться, продолжает подниматься, падая раз за разом и сбивая колени в кровь, уже не ожидая, что кто-то подаст руку и поможет устоять.       Такое бывает только в сказках, а она уже давно не та молодая наивная девочка, верящая в любовь, священность свадебных клятв и абсолютную радость материнства, вуаль спала, реальность огрела стальной трубой по затылку, приветствуя и скаля зубы — а Эмма кусает губы и делает вид, что всё ещё в порядке.       Последняя капля переполняет стакан неожиданно, разливаясь вокруг чересчур яркими красками — и она проваливается Алисой в нору, оказываясь в зазеркалье, где всё знакомо, но чуждо.       А потом Эмма встречает Дракулу, и всё теряет смысл окончательно.       Она смотрит на него, высокого, красивого, галантного, приятно и свежо пахнущего, забавного и отличающегося, и сердце, которое и так не должно биться, замирает, а у похороненного желания появляется пульс.       Но так бывает лишь в сказках, в реальности такие как Дракула не влюбляются в таких, как Эмма, она не Золушка, а он не Принц, никакого жили долго и счастливо.       И ноющее чувство в груди это вовсе не тоска.       Она думает, что если бы приняла его руку, то он бы никогда не отпустил, держал бы вечность, крепко-крепко, но нежно.       Она думает, что если бы для него, уставшая после работы, приготовила пиццу, купила вина и надела бэби-долл без белья, то он бы поужинал с ней, а потом занялся страстным сексом на кухне.       Она думает, что он бы любил её и делал всё, чтобы она продолжала любить его — потому что, кажется, он знает ценность и хрупкость чувств. Потому что его никто никогда не любил.       Когда Дракула приходит во второй раз, всё так же вежливый и учтивый, глядящий на неё как впечатлительные подростки на звёзды, Эмма понимает, что он готов принять даже иллюзию любви, даже стать запасным вариантом, всего лишь утешением — только бы иметь возможность быть с ней, только бы иметь шанс сделать всё настоящим.       Дракула протягивает ей открытую ладонь, предлагая своё замёрзшее сердце, и Эмма цепляется пальцами, помещая его сердце в дыру в груди.       твои дети и бывший муж безопасно вернутся домой людьми.       И она уверена, что больше не упадёт.