`☆

      Мир обнажается до скелета, гнилого и угловатого. Деревья теряют листья, как люди молодость, и копят в себе черноту. Частоколы торчат из почвы клыками монстров. Здания тоже хотят осунуться до каркасов. Больше не стоит бояться всяких фантазий: единственное чудовище сидит на моей кровати, цепляется пальцами за тяжёлое одеяло, глядит сквозь спутанные космы. Мысли пишутся гризайлью, как раны по коже. Махровые носки со снегирями покрылись лучистым инеем. Зима всегда начинается так: изнутри.       Голодные, тощие духи природы сжимаются в валунах, стенают из пней и окон, выводят морозные руны на запотевшем стекле. В зелёном озере за деревней всплывают гневные водяные, колотят толщу кулаками и требуют включить отопление. Из леса дрожит струйка плотного дыма. Трещит костёр во дворе, чтоб спасти от лиха, только вот зло совсем не страшится огня. С неба вальсирует по крупице, скребёт сосновые стены почти до тоскливого плача. Размеренно тучи стираются в тускло-белый.       Зеркальная гладь в потёртой серебряной раме являет больного зверя, лишь без старания мимикрирующего под смертную. Без гребня поправляю волосы, смываю ледяной водой сны с блестящих запавших глаз — в них плещутся смола и размозжённые крики. Когти клацают о ржавый, запятнанный обод раковины, по запястью тоже чертятся знаки насыщенным мраком, рваным ожогом-вязью. Иней терзает кончики локонов, иглами колет из ворса ковров, протыкает язык, когда пью подогретую воду с вареньем из спелой малины. Метель прилипает к кровле огромной пиявкой, высасывает силы. Морозные духи скрипят по сугробам, и пламя гаснет.       Приходит волк со знакомыми чем-то глазами, зовёт по следу обратно. Только и он не брат мне, и я не стану сестрой. Без луны здесь волкам особенно одиноко. Его жёсткую шерсть погладят острые ветви да резвые ветры, что студят густую кровь. Волк выпивает варенья, плетётся назад в тьму посветлевших древ. У меня путь в другую сторону, дальше по бездорожью, где не различить уже ни людей, ни силуэтов домов.       Под моими подошвами тянутся воронов перья, крошка падает с неба вместе с холодными звёздами. Небо вливается в землю. Снег сжирает мир во всеобъемлющее ничто, обгрызает плоть до костей тем, кто теряет бдительность и наряды. Жестокость его равнодушна, а оттого бессмысленна и сильна. Я всё плотнее вжимаюсь в давящий плащ.       Слишком долго ещё бродить по пустынным просторам. Я иду, но куда? И что я пытаюсь найти? У нас, навсегда потерянных, есть лишь такая опция: ещё безнадёжнее где-нибудь заплутать. Я борюсь с имитацией чистоты, а она — со мной. Отравляю всё чёрным — меня разъедает белым. Снег размывает радужки, вместе с ними стекает полосками безотрадных угольных слёз.       Я устаю, как и все, и падаю навзничь, чувствуя, как позвоночник ласкает иней, как горло хрипит до предательской липкой влаги. У зимы нет жалости даже для проигравших, и снег ползёт касаньями мёртвых пушистых котят. Ничто всё ближе, и ближе, и ближе, и многим крепче. Чудовища не погибают даже в удушье пурги. Смерть и жизнь одинаково враз теряют значение. Только безудержный снег, наступающий белый — всё, что остаётся.       Звезда рассекает мне щёку и красит пейзаж.