***

Папирус не сразу заметил: брату сложно пользоваться правой рукой. Она двигалась неуклюже, неловко, скованно, словно плохо запрограммированный робот – что контрастировало с левой, двигающейся уверенно и ловко, пусть в каждом движении и читалась слабость, но тем не менее... ...это была просто теория. Гипотеза. Гипотезы требуют подтверждения. Папирус осторожно передвинулся, сев за братом, чтобы в отражении максимально симметрично видеть его руки. — ты чего? – Санс повернулся со стандартной дежурной улыбкой. Папирус понимал, что путь к исправлению долог, но... это все равно его злило. Почему ты всегда улыбаешься? Я же вижу, что тебе больно. — У меня идея, – он решил начать издалека. Опять же – путь к исправлению долог. Санс не ответит на прямой вопрос. Порой к честности нужно подталкивать, не правда ли? – Вытяни руки перед собой. — зачем? – брат смотрел прямо ему в глаза через отражение. Выглядело забавно: он будто смотрел вперёд немного выше себя. — Потом объясню, – Папирус вытянул собственные руки вперёд, подавая пример, – Вот так можешь сделать? — ну... разумеется, – в голосе брата звучало сомнение, и это... это слегка настораживало. Санс медленно повторил движение за Папирусом – правая рука осталась слегка согнутой. — А теперь замри, – Папирус изо всех сил старался не выдать своего беспокойства. Знал, что бесполезно – Санс прекрасно «читает» других по лицам, языку тела и чему-то вовсе для Папируса неуловимому, но тем не менее. Он не хотел показывать нарастающей тревоги – заметив ее, Санс наверняка решит «не беспокоить» его и опять закроется, из него тогда правду клещами не вытащишь. Пока брат готов на хоть какую-то откровенность, Папирус был обязан воспользоваться возможностью. Спустя секунд десять правая рука начала странно дёргаться, дрожать – было видно, что удерживать ее на весу Сансу было гораздо труднее. Папирус старательно делал вид, что не замечает этого. — А теперь вот так, – он согнул пальцы в кулак, отставив большой вверх, будто показывал класс. — да ладно, бро, – Санс нервно усмехнулся, – я и без тебя знаю, как это... — Повторяй за мной, – Папирус попытался звучать жёстче, но вышло скорее испуганно. Как ни странно, это подействовало лучше. Санс медленно сжал уже откровенно дрожащие руки в кулаки и вытянул вверх большие пальцы – получилось только на левой руке. Большой палец правой будто отказывался проходить определенный рубеж, оставался полусогнутым. — А правую не можешь? – Папирус кивнул на нервно дергающийся большой палец правой руки, двигавшийся так, будто он сам не верил, что не может справиться с таким пустяковым заданием. — не могу, – выдохнул Санс, уронив руки на колени. Он звучал устало и... побежденно, словно проиграл в игре, которую вел очень долго. — Почему? – Папирус пытался звучать строго. Правда, пытался. Неловко и как-то несимметрично дернулись плечи. Не знает он, как же. — да там было давно... – Санс неопределенно взмахнул левой рукой, пытаясь придать голосу привычной жизнерадостности, которая звучала даже более фальшиво, чем обычно, – неважно, – он отводил глаза от зеркала, стараясь не пересекаться взглядом с Папирусом в отражении, и это... ранило. — Ты можешь, пожалуйста, честно сказать мне, – Папирус аккуратно обнял брата за плечи. Маленький. По сравнению с ним – чудовищно маленький. Сколько ещё костей было переломано в свое время в этом маленьком хрупком теле? – кто и когда с тобой это сделал? — не могу, – на мгновение голос брата дрогнул, – не помню, когда. несколько раз происходило. сказать точнее не могу. — Несколько? – Папирус пытался, честно, пытался понять то, что узнал в последние дни. Та страшная штука под названием «сброс», которую так боялись брат, оба человека и маленький Азгор, была... ужасно странной. Ломала представления о нормальном. Рушила представление о жизни. Казалась кошмарно неправильной. И тем не менее – теперь стала неотъемлемой частью их жизни. — А кто? — ну, ты знаешь. тот мальчик. А. «Тот мальчик». Флаури. Кто-то, в кого Папирус до недавнего времени отчаянно верил. Кто-то, кого он считал своим другом. Папирус догадывался, но не хотел верить. Он ждал подтверждения, надеясь услышать... что угодно другое. [Вспоминая вчерашний день: непроницаемо безэмоциональное лицо маленького Азгора] [Плоскогубцы в его руках] [Папирус не понимал, хотел ли он знать, почему они так их боялись] — Обещаешь мне о подобном рассказывать? — ...ладно. — Скажи, что обещаешь. Пауза. — обещаю. Отвлечься было необходимо. Все это слишком... слишком давило, тянуло к земле, под землю, в глубину, в ад. Теперь Папирус понимал, почему они не хотели об этим говорить. Он встал, рассеянно походил по комнате, стащил с полки свою расчёску – «великолепный Папирус всегда должен выглядеть великолепно!» – и повертел ее в руках. — Хочешь, я тебя причешу? – вопрос звучал нелепо в этой ситуации, но, наверное, это и было нужно. Теперь Папирус понимал, почему брат так старался все время всех смешить – это отлично отвлекало от проблем. В глазницах брата зажглись привычные точки – он выглядел слегка удивлённым. — ну, валяй, если хочешь, – Санс пожал плечами, всем своим видом выражая «мне-то все равно, развлекайся». Вот это вот «мне все равно» ужасно раздражало в обычной ситуации, но сейчас... это было гораздо лучше той тяжёлой, давящей тишины. Папирус аккуратно – он знал, каково это, когда «дерут» волосы: Андайн как-то раз решила заплести ему косички, невзирая на длину его кудрей, и, звёзды, это было больно! – пальцами разделил волосы брата на две части. Они были... странными. Такого непривычного серебристого цвета, который Папирус видел только у стариков, вроде Герсона. Достаточно длинными – падали на плечи – ещё бы, их столько не стригли. И – стоило ли говорить – очень неухоженными. — А ты, – Папирус попытался завести разговор, – сам их покрасил в такой цвет? Санс хмыкнул. — да я не то чтобы их красил. сами цвет поменяли. ну, знаешь, – он улыбнулся, – я ведь вроде как невероятно старый. по крайней мере, по их мнению. — Ага, – Папирус кивнул, стараясь не отвлекаться от дела. Хотя тот факт, что его старший брат уже полностью седой, несколько привлекал к себе внимание. — а зачем спрашиваешь? — Да так, – Папирус пожал плечами, – сам просто думал покрасить... — ты?! – Санс резко развернулся, не обращая внимания на расчёску – похоже, собственные волосы заботили его куда меньше Папируса, – и как давно? — Ну, эм, – Папирус замялся. Он не ожидал, что ему будут устраивать «опекунский допрос», тем более сейчас, – Просто... просто знаешь... у Меттатона лиловая прядь, вот я и думал... там флэшмоб среди фанатов... – надо же. Кто бы мог подумать, что Великий Папирус будет мямлить. — погоди-ка. ты из-за этого... флэш... моба... перекраситься решил? – Санс звучал уж очень удивлённым, – солнышко, – Папирус перевел взгляд на брата, среагировав на прозвище, – ты прям уверен, что оно тебе надо? ты точно это для себя делаешь, а не потому что это модно? уверен? — Ну, – Папирус заложил руку за голову, отведя взгляд в сторону окна, – говоря откровенно, не очень. Просто, – он замялся, – была идея. — понял, – протянул Санс, снова повернувшись к зеркалу, – в следующий раз предупреждай, пожалуйста, о таких вот идеях. — Кто бы говорил, – недовольно буркнул Папирус. Снова повисла тишина – но он увидел, как Санс показал язык его отражению. Не меняется, да? — А ты не думал подстричься? – Папирус аккуратно подхватил двумя пальцами волосы брата, словно ножницами, «отхватывая» все ниже определенного уровня. — подстричься? — Ну да, сменить стиль, – он повторил то же самое с другой стороны, очертив примерную длину. — да как-то нет, не задумывался, – Санс дерганно пожал плечами. — Просто о коротких волосах проще заботиться, – объяснил Папирус, – и мне казалось, тебе понравится. У тебя же раньше были короткие, – что они отросли просто потому, что Санс не заботился о том, чтобы их стричь (да и в принципе о своем виде), говорить не требовалось. — ну, возможно, – брат выглядел вымотанным. Казалось, он уже хотел спать, – говорю же, не думал. если хочешь, могу постричь. — А ты сам хочешь? – Папирус сощурился. Казалось одновременно слегка пугающим и забавным, как они повторяли друг другу одно и то же. — не знаю. может быть? я к себе такому уже привык. И снова – тишина. Папирус не представлял, чем ее заполнить. Обычно брат был тем, кто разряжал обстановку. Исполнять эту роль было непривычно. — знаешь, – неожиданно подал голос Санс, – может, эти патлы и стоить обкорнать. хоть на монстра походить начну, ага? — Да ты и так ничего, – как-то автоматически ответил Папирус. — ага, для трупа выгляжу неплохо. Папирус наконец закончил работу – аккуратно расчесанные волосы лежали на плечах, разделенные пополам практически симметрично – ну, насколько это было возможно. Это выглядело даже... неплохо. Симпатично. Во всяком случае, более живо и аккуратно. — Смотри, – Папирус тыкнул пальцем в зеркало, привлекая внимание брата к отражению, – какой ты теперь хорошенький! Просто прелесть! — ...ну разве не прелесть, а, Мусорка? Собственное отражение в разбитом зеркале на свалке в Водопадье с ужасом смотрело на него. Нельзя было сбежать, невозможно подвинуть ни одной из конечностей – и дело даже не в лианах, сковавших все тело – достаточное количество его мышц было просто разорвано, чтобы он физически не был способен двигаться. Появившийся за спиной Флауи – он никуда не уходил, никогда не оставлял его одного, никогда – просто пропал из поля зрения – хихикнул, элегантно прикрыв рот ладонью. И вставил ему за ухо цветок – чистая белая ромашка нелепо смотрелась во всем этом месеве крови и мяса. Распускаются цветы, распускаются цветы, распускаются- — Ты похож на свадебный торт, – в этом его заявлении было столько... детского, невинного, наивно-непосредственного... Он не должен был думать об этом, он не должен был знать об этом, он не должен- Он умрет. Пожалуйста, пусть он умрет. Пожалуйста, пожалуйста, просто дайте ему наконец умереть-! Флауи обнял его со спины – пользовался, гаденыш, тем, что его шипы его бы не ранили – он насмехался, насмехался, насмехался – тонкие детские губы разрезал хищный оскал. Лёгкое... прикосновение. Целью которого не было причинение боли. По крайней мере, не физической. Это был чертов ребенок. Это был ребенок! Это ребенок! Ребенок! Ребенок! Он был- Он выглядел так... невинно. Всего лишь мальчик. Мертвый/живой ребенок. Он не мог понимать, что делал. Он не мог хотеть этого. В его сердце не могло быть зла – какая шутка! – потому что у него не было сердца, это же так очевидно! [бедный принц] [бедный ребёнок] [он не должен знать, не должен иметь представления о том, что-] Всего лишь поцелуй в щеку – что-то невинное, детское, светлое. Что-то наивно мальчишеское. Что-то испорченное, грязное, мерзкое. Что-то, так отчаянно напоминающее [его]. Что-то, чего не должно было быть. Странно: вроде бы Флауи говорил что-то, издавал звуки, его губы изгибались, но слов Санс практически не различал. Это было что-то настолько мерзкое, грязное, неправильное – из общего потока речи изредка выбивались слова, не имеющие смысла, извращённые и искалеченные. Бессмысленно-лживое: «Не бойся» Служебные слова: «И/или» Субъект: «Я» Объект: «Ты/тебя» Очевидное: «Больно» В противовес нелепое: «Приятно» [что-то срывается и падает, катится в тартарары] «Кукла» [он не должен знать, он не должен понимать, он не должен думать о том, что-] [о том, о чем говорит] [о том, что собирается сделать] И руки-руки-руки-руки-руки-руки-рукирукирукирукирукирукирукирукирукирукирукирукирукирукирукирукирукирукирукирукирукирукирукирукирукирукируки- Распускаются цветы, Распускаются цветы, Распускаются цветы, Распускаются цветы, Распускаются цветы- -ауч! К горлу резко подкатила тошнота – отвратительный желчный запах – все это было мерзко, мерзко, грязно, грязно, забудь, забудь, забудь! – Санс машинально закрыл рот рукой, согнувшись пополам. Боковым зрением заметил: фигура в отражении резко дернулась – Папирус вскочил на ноги. — П-подожди секундочку! – исчез из поля зрения и сразу вернулся – [он никогда не оставлял его одного, никогда не оставлял его...] – поставил перед ним, кажется, контейнер – зрение плыло – и осторожно положил руку ему на спину – [рукирукируки] – пожалуйста, не трогайте! – по мо ги те. Перед глазами – жёлтое и красное. Желчь и кровь. Кровь и желчь. В носу мерзко щипало. Отвратительное чувство, на самом деле. — Тебе нужно больше есть, – неожиданно спокойно заметил Папирус, отодвинув ненужный уже контейнер. Прекрасно. Он отвратителен. Просто мерзок. — зачем? – Санс не смог сдержать смешок, – все равно снова блевану, прости за мой французский. — А ты не выражайся – и не придется извиняться! – кажется, Папирус скрестил руки на груди. Слава звёздам его это хотя бы злит – хоть чем-то нужно было разбавить эту бесконечную тоску и... ...страх? Страх, липкий и мерзкий, ползающий по телу невидимыми змеями, сдавливающий и прорезающий кожу покрытыми шипами лианами, шепчущий над ухом детским голосом. Все, что угодно, лишь бы не слышать Флауи. — Давай-ка тебя умоем, – на плечи снова опустились чужие руки – руки в перчатках, большие ладони, руки Папируса, не бойся, не бойся, [не бойся] – брат был виден в отражении того злосчастного зеркала, – Идти можешь? Разумеется. Разумеется, нет. Он должен был отдавать себе отчёт хотя бы в этом. Руки и ноги не слушались – как тогда, как тогда, как тогда – конечности словно были прибиты к полу. К земле давила слабость. В глазницах периодически полностью темнело, в ушах стоял звон. — н-нет, – говорить было... противно. Привкус желчи на языке не давал покоя, – не могу встать. и-извини. — Понял! – похоже, этот ответ нисколько его не расстроил. И слава звёздам. Санс не сразу понял, что его подняли. Просто в какой-то момент изображение поплыло – в следующее мгновение Папирус уже держал его на руках. Он не привык быть так высоко – звучало по-идиотски, но тем не менее. Руки машинально обвились вокруг шеи брата – всё-таки было немного... страшно. Кроме того, голова все ещё кружилась, так что хотелось, ну, стабильности, что ли. [Ты просто жалок] [Ты должен был позаботиться о моем ребенке] [Но раз за разом подводишь его] [И всех, всех, всех, кого ты знал...] А он и не отрицал. Он должен был держать себя в руках, он должен был забыть все, что не полагается помнить линейным существам, он должен был лучше опекать Папируса – и он не справился, потому что был просто Му-сор-кой. Кучей мусора. Свалкой. Ничтожеством. И что с того? Чего вы от него хотите? Все это не имело значения. Если угодно, вообще ничего на белом свете не имело значения! Кроме того, он сейчас не был в настроении осмысливать подобные абстрактные понятия. Он только знал, что ему было плохо. Ему просто было плохо – и все. Папирус аккуратно поставил брата на кафель в ванной, продолжая поддерживать – говоря откровенно, он не был уверен, что Санс в принципе устоит на ногах, даже с посторонней помощью, так что это уже было довольно неплохо. Грязная одежда, оставшаяся со вчерашнего дня – в стирку. Брата бы тоже простирнуть не мешало, хотя бы в каком-то виде. Как и собственные мысли, если уж быть до конца откровенным. Папирус не знал, что он сделал не так. Папирус не понимал, чем навредил. Но было очевидно, что это он стал причиной приступа – его слова, жесты, любые другие действия – он где-то очень серьезно облажался. И это не могло не грызть его. Он обещал, сегодня же обещал Сансу защищать его – и каким-то образом, сам не понимал, как, причинил ему вред. Мир – да и все вокруг – внезапно оказались гораздо сложнее, чем Папирус когда-либо представлял. И впервые в жизни он столкнулся с этим отвратительным чувством – его предали. Перед глазами все время появлялся знакомый образ – Флаури улыбается и протягивает ему руку – «мы ведь друзья?» – но Папирус знал, он уже начал осознавать, что они никогда не дружили. Его просто использовали. Какой рыцарь не может разглядеть дракона? Какой герой позволит злодею обмануть себя? И самым отвратительным было то, что Папирус не мог вспомнить о Флаури почти ничего плохого – он был весёлым, придумывал интересные игры, рассказывал интересные истории, знал много песен и страшилок, показывал места, куда взрослые бы точно не разрешили ходить – он совсем не казался... жестоким. Папирус искал что-то, хоть что-то – улику, намек, подсказку – что указало бы на настоящую натуру его «друга». И не находил ничего. У него не было ни единой зацепки, чтобы предположить, что на самом деле... ...или он просто искал оправдания? Оправдания собственной глупости, наивности, собственному желанию верить в лучшее до последнего? Была ли вообще его вера хорошим качеством? В конце концов, если бы Папирус догадался, чем был Флаури, раньше, если бы он выступил против него, как и полагается герою, возможно, брат бы... ...возможно, ему не было бы так больно в своем одиночестве. Возможно, возможно, возможно. Прошлое нельзя изменить – пускай собственную картину мира и пришлось перестраивать с учётом этой новой странной штуки под названием «сброс» – Папирус точно знал, что сделанного не воротишь. Сожаления никому не помогут – только заставят его чувствовать себя хуже. Да, раньше он повел себя совершенно не по-геройски, так наивно доверившись дракону. И теперь это значит лишь одно: ему срочно нужно исправляться. Ведь Великий он в конце концов или нет? Ему хотелось верить, что Великий. А это значило – нужно исправлять прошлые ошибки и стремиться вперёд, к новым подвигам. Да, герой не предотвратил трагедию. Деревня сожжена, от домов остались угли, жители изранены и напуганы. Герой пришел слишком поздно. Но значит ли это, что он больше ничего не может сделать? Ведь быть героем значит несравнимо больше, чем просто сражаться с драконами. Это сложная и ответственная работа. Герой должен исправлять то, что сотворил дракон. Герой не только сражается, он протягивает руку помощи, исцеляет, помогает строить деревню заново. Герой возвращает украденные сокровища и спасает похищенных принцесс. И герой не может сожалеть о том, что не успел победить всех драконов до того, как они кому-то навредят – его задача не в этом. У героя ещё много дел. Как выяснилось при беглом осмотре, брат не взял с собой запасной пижамы – да и вообще чистой одежды. Это не было чем-то удивительным и теперь, после того, как Папирус узнал об этих «сбросах», стало ещё более болезненно и пугающе объяснимым. Ладно. Допустим. Он разберётся. Папирус просто достал одну из своих пижам – рождественскую, с оленями – она, разумеется, будет Сансу слишком велика, но ему это не впервой. У него всегда было только два варианта: детский отдел в магазинах одежды или мириться с тем, что с него все сваливается. Ну то есть выбора особо и не было. Впрочем, Санс был совершенно не против одежды, даже Папирусу казавшейся слишком аляпистой, цветастой и детской – не то чтобы его вообще это волновало. Папирус, напротив, лет с десяти был вынужден постепенно «переезжать» в отделы со взрослой одеждой, которая оказалась совершенно. непроходимо. невероятно. скучной. И по большей части черной или белой. Нет, не вся, конечно, но что-то, в чем он не превращался в тридцатилетнего офисного работника, нужно было искать. Особенно тяжело шли поиски одежды с полосками нужного размера – собственно, человеческие магазины стали в этом смысле спасением, поскольку их взрослые не чурались данного орнамента и Папирус наконец-то мог найти что-то, в чем выглядел бы на свой возраст. — класс, теперь я ворую у тебя не только время, но и одежду, – за демонстративной усмешкой Папирус услышал в голосе брата сожаление. Господи, ему ещё и стыдно за то, что он нуждается в помощи. — Ну, ты не обязан постоянно ходить в этой, – Папирус пожал плечами, – думаю, на ближайших выходных мы поедем в город – можно будет купить тебе чего-нибудь... так, подними руки. Санс проворчал что-то о «беспомощном старике» и собственной наглости, но послушался. — смотри, я прям Пьеро, – он взмахнул руками, полностью скрытыми под слишком длинными рукавами. Папирус фыркнул – это было действительно забавно и... в кои-то веки не каламбур. Что не могло не радовать. В результате рукава и штанины пришлось закатывать – Санс оказался слишком маленьким, чтобы хотя бы идти в подобной одежде. Вот вроде и смешно, и грустно – Папирус плохо представлял, что должен был чувствовать по этому поводу. Он, разумеется, ещё в раннем детстве начал догадываться, что станет выше брата – по сравнению с ровесниками Санс всегда казался маленьким и хилым ребенком. Но подобного контраста Папирус никак не мог ожидать – это казалось почти сверхъестественным. — Можешь идти? – второй раз за день задавать этот вопрос казалось неестественным и странным. Папирус не хотел признавать, что теперь обстоятельства их жизни, сама их жизнь изменились – но герою не пристало бегать от правды, так что стойте твердо, юный рыцарь, и уверенно принимайте удары судьбы, нацеленные на ваших близких. Санс неуверенно кивнул – говоря откровенно, Папируса это не убедило, но он решил не подавать виду. Догадывался, что брату неприятна собственная болезненность, что он не хочет чувствовать себя беспомощным и – хуже того – обузой для него, поэтому промолчал. Вероятно, зря. Примерно половину пути до их комнаты Санс действительно прошел сам – опираясь на стену и двигаясь очень медленно, но тем не менее. И где-то в середине коридора он пробормотал что-то невнятное, похожее на извинения, после чего элементарно потерял равновесие, начав падать на пол – как обычно, плашмя. Папирус успел его поймать, не позволив голове коснуться пола буквально за секунду до этого. На самом деле, Санс был очень лёгким – что значительно облегчало задачу и одновременно с этим немного пугало. Папирус пытался убедить себя, что при таком росте и вес должен быть соответствующим, хотя и осознавал, что это все равно было не нормально – непропорционально. Меньше, чем положено. Ох, посадить бы его дома и следить за каждым шагом, чтобы точно поправился! Порой взрослые могут быть такими... взрослыми! Даже если они ещё не очень взрослые, а просто старше тебя. Папирус осторожно опустил тело на кровать, накрыл одеялом. Санс казался даже более маленьким, чем обычно – отчего-то сейчас это причиняло почти физическую боль. Герой опустился на край кровати. Он не успел никого спасти от дракона – и теперь сражается в битве куда более страшной. Его главным врагом станут многочисленные чудовища, прячущиеся при свете дня – последствия. Спи спокойно. Герой проследит, чтобы тебя не тронул ни один дракон.