Часть 1

      Он приходил со штормом.       С таким, что рвёт паруса и заставляет идти ко дну самые крепкие корабли; таким, что уносит с собой некрепкие дома и рушит замки; таким, которому мельницы что пух, а их лопасти что крылья бабочки.       С таким штормом, которого обычный люд боится. С таким штормом, перед которым язычники падают ниц и молят о спасении, о прощении, перед которым благоговеет Вельмира, смотрит с восхищением за стихийным бедствием и жалкими попытками старших его избежать.       «Стрибог гневается», — боязливо говорит матушка, вытирая руки о подол, и направляет взгляд вдаль. Видит сверкнувшую молнию, вздрагивает и спешит закрыть ставни, приготовить подношение, присоединиться к старшим.       Над стихией гаснет свет Даждьбога, под ней — Вельмира приоткрывает ставенку, чтобы видеть — чёрный фронт туч, стена водных иголок и белые вены, тянущие за собой грохот столкнувшихся скал. Она судорожно вдыхает, пытается справиться с восхищением, что заставляет глаза открыть шире, не моргая, а тело застыть изваянием, лишь бы ничего не упустить. Лишь бы поймать каждый момент. Изба-то на краю деревни, не помешает дом ничейный.       «Не гляди, глупая, ослепнешь!» — матушка одёргивает от окна, вынуждая глаза привыкать к потемневшему окружению лачуги. Вельмира потупила взгляд. — «Сколько раз говорила: нельзя смотреть на гнев божий».       Она кивает. Берёт вместо пряжи кончик косы, теребить начинает — уж очень этот шторм другим ощущался. Тёмные волосы словно из приходящей тучи, глаза зелёные — словно улетающая листва с деревьев.       О крышу ударяет небесная вода, в стены бьёт Стрибог, да слышно, как сокрушают небо слова гневливые.       Матушка с батюшкой уж спать легли, утомлённые, — Вельмира бросает взгляд на стол — а последние крошки хлеба да молоко оставили в доме. Нехорошо.       Вельмира осторожно берёт кусок да крынку, снова вдыхает поглубже, толкает дверь. Хочет поставить у порога, шаг делает вперёд, ведомая кем-то. Фигура вдали, освещённая молнией, взгляд привлекает — идёт медленно, будто не трогает природа, и на человека не похожа: не человечьи одежды у ней, как тряпки ветер трепыхает, и поступь тяжёлая. Дверь распахивается сильно слишком — родители спят, как убитые, не слышат.       Фигура остановилась, стихией обдуваемая, обмываемая, и смотрит на Вельмиру пристально, словно ждёт чего. А она спроси тихо:       — Не желаете переждать? — вздрогнув и сжавшись от молнии и грохота, что глаза слепят да уши и голос глушат. Взгляд поднимает выше — красиво-то как! Величественно. Иголки всё кожу колют, да как-то ласково — словно рисунок какой на лице вышивают — а ветер всё унести на руках пытается, за платье дёргает, как мальчишка озорной.       Фигура ближе встаёт, кивает, внутрь заходит. Она думает: Богу ль еду отдать, аль человеку пригодится больше. Хотя человеку ли? Ростом высок, что в потолок почти упирается, широкоплеч, словно медведем оборачивается в ведуньские ночи. Дверь после неё закрывает легко, будто не борется с ветром за это.       Вельмира ставит еду перед ним, быстро свечу погасшую зажигает, да почему-то стыдно становится, когда путник дом оглядывать начинает: лишь печь, стол да лавка с сундуком — вот и все богатства. И капает с них на пол бревенчатый, сама она — без сарафана, в одном только платье холщовом, что после дождя не скрывает совсем ничего.       Путник не садится, не двигается почти, только голову теперь слегка двигает вверх. Усмехается. Вельмира глядит ему в спину да молвить не смеет. Дом сотрясает ещё один грохот и треск, будто совсем над ними стихия теперь. Она заворожённо слушает, прижав руки к груди — сердце быстрее от благоговейного страха бьётся.       — Никак любишь ненастье? — внезапно клокочет путник, глядя через плечо. Голос — как камень о камень ударяет, взгляд блестит, словно звёзды, а лица не разглядеть.       — Да, батюшка, — тихо отвечает Вельмира. У ней голос, словно русалка на берег сошла, и, ощущается, чувств много, что выплеснуться не могут.       — Отчего же решила в дом воротиться?       Она моргнула, взгляд снова потупила. Если уж любишь, отпускать не стоит, но долг-то здесь остаётся: матушка, батюшка, за скотиной глядеть, дом в чистоте держать.       — Нет у меня ответа, — молвит.       — Не хотела ведь.       — Не хотела. Нельзя ж вас было там оставлять, — снова грохот, вспышка, порывистый стук. Вельмира глаза поднимает, встречает сверкающий путника взгляд.       — Благодарствую, — тот отвечает. Хлеб забирает, крынку не трогает, да к двери направляется. — Откланяюсь теперь, девица, и совет дам: коли любишь стихию, не беги от неё.       Та за ним. Глаза закрывает на секунду от налетевшего порыва, а путник теряется — Вельмира за ним бежать хочет, звать, но ураган листьев закружил, косу растрепал, вилы с хмурниками затолкались в игре, заставили сердце быстро в восхищении биться и омываться неба водой.       Вельмира улыбается. Чувства жарче огня по телу растекаются, контраст с дождём и ветром создавая, а слуги стрибожьи в танцы свои затягивают. Но было спокойно на душе, словно в самом центре грозы она. ***       Он приходил со штормом.       Со срывающим крыши, забирающим животину с собой и зажигающим красным заревом лес, что тут же стихает под напором дождя. Со свистящим ветром в стенах, скрипящими ограждениями да строящимися стеблями пшеницы, что за землю держаться пытаются.       Вельмира встречает шторма как самое радостное, что есть в Яви. Она ждёт шторма как из войн жена верная ждёт, сама не ведая, почему совету путника следует.       Вельмира сбегает в поле, представляя себя муравой бирюзовой; она бежит в лес, словно ветвь от ветра сгибаясь; вскидывает руки к затянутому чернотой небу, подставляет лицо дождю, отдаёт платье на растерзание ветру и сама распускает волосы вслед. Содрогается всем существом своим после молнии, грохота ждёт, чтобы всё горло издрать криком и спрятать чувства в стихии, передать их миру, чтобы неслись они птиц быстрее!       Вельмира чувствует, что одиночество нарушается; тот же путник стоит, любуется тем, как бесстрашно она готова стать духом ветра, пока остальной люд жмётся друг к другу в страхе. Она, чувств не скрывая, радостно путнику машет и благодарно смеётся. Не видит, но чувствует, как он в ответ улыбается и путь не продолжит ради неё. Вельмира ощущает, будто они сто лет как знакомы — будто каждый шторм, которым она тайком любовалась, путник сопровождал добросовестно и радовался, что не один преклоняется пред стихией.       Он ждёт десять мгновений, тридцать — Вельмира подбегает, словно ещё ребёнком была, улыбается, как древнему другу. За совет благодарит, да бежит дальше себя духом воздуха представлять: кружит, как листва; прыгает, чтобы ветер её подхватил; танцует с его потоками, всё отдаляясь и отдаляясь от дома. Путник прикрывает глаза, удовольствием заразившись, но продолжает красной нити следовать, что за собой и девицу слабо тянет.       Он приходил со штормом, потому что им был.       Грозным, могучим, внушающим страх тем, кто в узде себя крепко держит, потому что волю эмоциям дать — значит разрушиться. Шторм увлекает в бедствие, кружит голову свободой, что часто путают со вседозволенным злом, вымывает заботы и страхи ледяными иглами, заставляет слышать сердце своё и кровь, что несётся по телу, когда после грохота первые секунды не слышно мир внешний. Шторм уносит мысли своим ветром, сотрясает тело и душу так сильно, что человек заново рождается; да только не нравится это старикам и властителям, не хотят жить они жизнь ещё раз, когда Навь так близка, да детей не пускают, заботы с ними связанные помня.       Лишают их и себя такой радости, что б на время в вилу иль хмурника превратиться, единение со Сварогом чувствовать. Сами же жаловались, что Боги их не всегда слышат; как слышать должны, если барьер столь огромен?       Так думал путник, на юную перуницу глядя, да думая, что Дивы-Додолы дочь земная, наконец, просыпаться стала.