Не оставляйте меня

— Ионыч, где Руневский? Старый слуга неопределённо пожал плечами: — Так, вестимо, по делам уехали, ещё ранним утром. Алина возвела глаза к резному потолку особняка. Всё с ним понятно, ничего нового. Недавно отгремел взрыв на вечере у Столыпина, самого убили, а его дочери, Наташе, ампутировали ноги. Наташа… Милая добрая Наташа, за что ей это всё? Алина опустилась в кресло в гостиной, горестно вздохнув. Разумеется, в связи с последними событиями, работы у «Священной дружины» будет непочатый край, только успевай поворачиваться, но ведь и её, буквально позавчера посвятили в члены этой организации, значит это и её дело теперь тоже, так какого черта она сидит в поместье, как какая-нибудь содержанка ничего не делая? Хотя, может оно и к лучшему. За последнее время столько всего произошло, а ей даже некогда было толком спокойно подумать обо всём случившемся и происходящем. Ещё недавно, примерно месяц назад, она была убеждённой анархисткой, а теперь приняла противоположную сторону, и сама будет бороться с террором, так же, как некогда боролись с ней. Хотя, по правде сказать, была ли она когда-нибудь по-настоящему революционных убеждений? Ведь если бы не Петя, который вовлёк её в свою идеалогию, стала бы она заниматься именно этим? Вопрос с подвохом. Руневский вчера порядком разозлил её за ужином, намекая чуть ли не прямым текстом, что она просто влюблённая дура, которая смотрела в рот Караморе, а тот вообще её не любил и был предателем, на деле работая на полицию. Нет, ну с первым утверждением она может и согласна. Хоть и неприятно это признавать, но похоже она действительно, как маленькая девочка повелась на красивые речи о справедливости и борьбе со злом от не менее красивого и напористого парня, который повёл её за собой прямиком из телеграфа, толком не спросив, а надо ли ей это всё, то есть устраивает ли её именно такая концепция добра и зла, да ей-то особо и сравнивать было не с чем до этого момента. Относительно Петиных чувств, ей кажется, что всё-таки он её любил, не настолько она глупа, чтобы не замечать очевидного. Был ли он предателем? Это уже не имеет значения, ведь он мёртв, а даже если и выжил каким-то чудом, вряд ли им уже по пути. Алина утвердительно кивнула в такт своим мыслям. Террористкой она больше не станет, у неё теперь новая жизнь и она хотела бы, чтобы ей поменьше напоминали старую, а уж тем более лезли её судить, особенно Руневский! Руневский… Алина в раздумье подошла к зеркальному столику, на котором стояли его фотокарточки. Она до сих пор не могла решить, как к нему относится. Ещё недавно она почти ненавидела его, считала чудовищем, которое утянуло её за собой, сделало по образцу и подобию, однако за последние дни он открывался ей с неожиданной стороны. Вместо кровожадного монстра перед ней оказался умный благородный мужчина, который с таким терпением и вниманием отнёсся к ней, не стремился обратить в свою веру, не упрекнул ни чем и ни в чём, защищал ценой собственной жизни, хотя сам хотел жить не меньше. Она провела ладонью по серебряному клинку в ножнах. Допустим, обращение в вампира не считается за спасение жизни, уж очень она тогда хотела умереть, но ведь тогда, в лесу, с каппом, он же мог просто пустить все на самотёк, а не сражаться с ним в попытке её защитить. Зачем он это сделал, а самое интересное, зачем она тогда выстрелила? Ведь если бы она убежала или бы просто просидела соляным столбом, мутант бы загрыз Руневского, а она бы невольно отомстила за смерть Пети и своей группы. Однако она почему-то испугалась. И в дальнейшем, если она так его ненавидела, то почему так сильно ждала в доме Столыпиных, почему так смущалась во время танца с ним и почему ей так спокойно и тепло на душе, когда он рядом? Алина раздраженно тряхнула волосами. Господи, да какое ей дело до Руневского?! Ведёт себя ещё странно с того вечера, меняется в лице и голосе когда её видит, про Петю расспрашивал, про террористов, скрывает что-то, не доверяет, ещё и носится вечно где-то как упырь неупокоенный, хотя собственно почему как?! Поток её мыслей прервал стук копыт. Она выглянула в окно, и её кольнуло недоброе предчувствие: карета не принадлежала ни Руневскому, ни Свечникову. Алина поспешно выбежала на крыльцо, Ионыч уже спускался вниз по лестнице, а до слуха доносилось: — Он обещал мне 100 рублей перед смертью. Перед чем, перед чьей смертью?! Алина кинулась к карете: Руневский был там, но сидел в какой-то искореженной, неестественной позе, волосы были спутаны, лицо в сукровице, а через белую рубашку сочилась свежая кровь. С трудом ворочая языком, он прохрипел на её встревоженные расспросы: — Пуля… Серебро. В голову ударил холод, ей захотелось набрать в лёгкие побольше воздуха и кричать что было силы, она и правда закричала, но к её немалому удивлению это была не истерика, а деловитые указания Ионычу. Слуга помог ей дотащить господина на кресло, принёс нож, бинты, спирт, таз с тёплой водой. Расстегнув насквозь пропитанную кровью рубашку, Алина запустила пальцы в горячее влажное нутро раны, помогая себе ножом. Руневский кричал сквозь стиснутые зубы, абсолютно никого не стыдясь, а она, наконец, нащупала маленький тяжёлый цилиндр пули, который обжёг ей пальцы, как калёное железо. Превозмогая боль, она вытащила серебряную бляшку и отбросила её в таз. Голова вампира безвольно свесилась с дивана: он потерял сознание от болевого шока и переутомления. Алина перевела дух. Ионыч пошёл рассчитываться с возницей, а она принялась смывать с Руневского кровь и обрабатывать плохо заживающую рану в животе. В один момент всё стало предельно ясно. Все их разногласия, споры, ссоры, недомолвки превратились в белый шум, утратили всяческую значимость для неё. Руневский, Александр Константинович, Саша… Что если вчерашний вечер, вчерашний разговор был у них последним? За что она так сильно злилась на него, как вообще могла, зачем? Какой же дурой она была, думая и говоря ему, что никогда не простит смерть Пети и группы. Она что, и правда так думала, а главное, говорила?! Нет, чего она уже точно не простит ни себе, ни тем более кому-то ещё, это ЕГО смерть. Алина обеспокоено заглянула Руневскому в лицо. Мужчина еле дышал, лицо было поддернуто синюшней дымкой, перепачкано свежей пополам с сухой кровью. Но он же сильный, он же выкарабкается, верно, да и пулю она вытащила. О боже, только бы выжил, кто в него стрелял только?! По — детски, пока не видит Ионыч, она прикоснулась ладонью к его лицу, надеясь и не надеясь, что он услышит её, прошептала: — Руневский… Александр Константинович, прошу, не оставляйте меня…