Часть 1

Иногда тишина становится настолько плотной, что кажется — если сделать шаг, она треснет, как стекло. ‎Меня зовут Мирон. Я живу один. И, пожалуй, впервые понимаю: одиночество — это не отсутствие людей, а их эхо, которое не замолкает в голове. ‎ ‎Я живу в старой хрущёвке. Когда переехал сюда, не взял с собой ни одной фотографии. ‎Наверное, поэтому стены такие пустые — будто дом тоже не хочет ничего помнить. ‎Иногда я прислушиваюсь к тишине и пытаюсь уловить, что именно она хочет сказать. Но в ответ приходит только лёгкий скрип труб, шум лифта, который кажется далеким и чужим. ‎ ‎Родители остались там, где всё ещё верят, что молчание — это способ любить. ‎С ними я не общаюсь уже третий год. ‎Не потому, что злюсь или обиделся. Просто иногда легче исчезнуть, чем объяснить, почему тебе больно. ‎ ‎Я всегда был на шаг позади своего брата — того, кто у всех вызывал гордость. ‎А я… был просто тенью. ‎Так что, когда я ушёл, никто, кажется, и не заметил. Иногда мне кажется, что это даже приятно. Нет постоянных вопросов, взглядов, которые проникают под кожу. Только я и мои собственные мысли. ‎ ‎День прошёл незаметно, как и сотни до него. ‎Честно? Я уже перестал считать. Всё одинаково: стены, шаги соседей за стенкой, гул холодильника. ‎Жизнь, застывшая на паузе. Иногда ловлю себя на мысли: а если это и есть вечность, только застрявшая в сером свете лампы? ‎ ‎Ночь подкралась тихо. Дом скрипел, будто вспоминал чужие разговоры. Я иногда разговариваю с этими скрипами, тихо шепчу им истории о прошедшем дне. Никто не отвечает. И в этом есть особая, странная утешительная логика. ‎ ‎Я выключил свет, но комната осталась освещённой — отражением в окне. ‎В детстве я боялся зеркал. Казалось, что за ними кто-то есть. ‎Что-то тёмное, чужое, терпеливо ждущее, когда я взгляну в глаза самому себе. ‎Тогда я каждую ночь накрывал зеркала покрывалом — будто этим мог спрятать страх. ‎Теперь я вырос. Зеркала всё так же пугают меня… но я больше не прячусь от них. Иногда мне кажется, что они ждут не страха, а понимания, что я вижу. ‎ ‎Когда лёг в кровать, долго не мог заснуть. ‎Было ощущение, будто за мной наблюдают — не глазами, а присутствием. ‎Я пытался сосредоточиться на дыхании, считая вдохи и выдохи, но присутствие словно повторяло мой ритм. Оно всегда на шаг впереди. ‎Я всё-таки уснул, но чувство не ушло. Оно просто стало сном. ‎ ‎Сначала мне показалось, что я просто проснулся не там, где заснул. ‎Воздух был вязким, как после болезни, а над городом висела дымка, будто небо давно выцвело. ‎Маленький безымянный город. Узкие улицы, низкие дома. И зеркала — повсюду. ‎Они заменяли витрины, окна, вывески. Но отражали не людей, а пустоту, где что-то шевелилось. Я прислушивался к этой пустоте, словно она могла рассказать, куда мне идти и чего ждать. ‎ ‎Я шёл по улицам, не узнавая ничего. ‎Лица прохожих были серыми, одинаковыми. Никто не говорил. Только шорох шагов и шепот ветра, похожий на дыхание. ‎Город словно жил, наблюдая за мной. Я чувствовал, как каждое отражение фиксирует меня, изучает и оценивает. ‎ ‎В одном из зеркал я увидел не себя, а чужое отражение — вытянутое, искажённое, с глазами, в которых не было света. ‎Я резко отвернулся. Больше я не хотел смотреть. Но взгляд невидимого собеседника цеплялся за угол сознания, не отпускал. ‎ ‎Вдруг где-то вдалеке раздался крик. ‎Мужчина — низкого роста, с лицом, закрытым маской, — бегал по площади, размахивая руками. ‎— Они идут! — вопил он. — Всадники тьмы уже на границе! ‎ ‎Толпа замерла. ‎Из высоких врат в центре города вышел король. ‎Высокий, в чёрном плаще, с короной, словно сделанной из смолы. ‎Он поднял руку — и все мгновенно замолчали. ‎ ‎— Попрошу внимания! — его голос раскатился эхом. ‎— Совсем скоро всадники тьмы придут за отражениями в зеркалах. А потом — за нами. ‎ ‎Паника разорвала тишину. Люди кричали, плакали, бежали. ‎А король стоял спокойно. Будто ждал этого всю жизнь. ‎ ‎Я вскрикнул и проснулся. ‎Воздух был обычный — солнечный, с запахом кофе и пыли. ‎Вот только зеркало у кровати было другим. ‎По его краю шла тонкая трещина, похожая на улыбку. ‎ ‎Я точно помню — перед сном её не было. ‎Я встал, подошёл ближе. ‎Трещина была не страшна. Пока не начала медленно ползти дальше, будто кто-то царапал стекло изнутри. ‎Я остановился, прислонив руку к холодному стеклу. В этой трещине было что-то знакомое… и в то же время чужое, как мой собственный страх, который я давно пытался спрятать.