Они дома, я в гостях.

Нас привезли к шести часам, как раз вовремя, к ужину. Аккуратно одетые мальчики и девочки чинно стояли около входа, разглядывая нас внимательно, но без всякого любопытства. Я с удивлением отметил, что одеты они хоть и бедно, но очень по-разному, кто во что горазд: белые и синие рубашки попеременно чередовались с разноцветными футболками и майками, нашивками на джинсах в броских заплатках и кедами на босу ногу самых разнообразных видов. Но больше всего меня поразило вовсе не это (мало ли, что бывает в детских домах), а тот факт, что не будь на них этой разноцветной одежды, дети были бы попросту неотличимы друг от друга – настолько их лица показались мне одинаковыми! Их сходство бросалось в глаза намного больше, чем все их различия, и, честно говоря, удивляло намного больше, учитывая все их очевидные различия в цвете глаз, волос, росте и особенно возрасте (некоторые из детей были заметно выше и взрослее остальных). Дело, скорее всего, было именно во взгляде, точнее в том, что за ним скрывалось: у них была как будто одна пара глаз на более чем триста человек, и она ощутимо была устремлена на меня. Конечно, все триста человек не стояли там, у входа, но я знал, что и они наблюдают за мной, и наверняка не только они – воспитатели тоже были там, тоже не в полном составе. Женщина лет сорока торопливо пожала мне руку (на нее я тоже старался не смотреть, боясь встретить все ту же пару глаз) и отошла, уступив место девочке в белоснежной блузке лет двенадцати, с волосами почти под цвет блузки, почти белыми, до того они были светлые. Я старался не смотреть и на нее тоже по уже указанным прежде причинам, но не удержался: седая девочка нордической внешности обожгла меня своими холодными глазами и улыбнулась, искривив плотно сжатые губы в любезной улыбке. Она проговорила что-то спокойным голосом и повела меня в столовую. Безликие расступились перед ней, предоставляя намного больше пространства, чем было необходимо для нашего комфортного передвижения; девочка отпустила мой рукав только когда я уже сел за стол и тут же растворилась в толпе, где ее, надо думать, звонкий командный голос потонул в звоне стеклянной посуды и скрипе стульев. Я хотел бы сказать, что вся эта ситуация лишь обескуражила меня, но на самом деле девочка напугала меня, хоть мне и трудно было признаться в этом самому себе. Меня пригласили в тот сиротский приют в качестве благодарности за мой денежный вклад (денег на благотворительность у меня хватало), чему я был неприятно удивлен – я никогда не питал особой симпатии к детям. В благодарственном письме меня заверили, что дети «безумно (они так и не написали, я не преувеличиваю) благодарны своему благодетелю и желали бы видеть его за одним с ними столом в любое время, когда господину (именно так и написали) будет удобно». Таким вот слащавым и чрезвычайно неудобным во всех смыслах для меня письмом я и был приглашен на ужин, отказаться от которого было просто не в моей власти, ведь посещать такие мероприятия – моя работа и обязанность. И хотя ничего из ряда вон выходящего до сих пор не произошло, меня не покидало навязчивое ощущение нереальности и абсурдности происходящего, отчего мне с каждой минутой все больше казалось, что сидеть за этим обеденным столом просто невыносимо. Взгляд мой постоянно цеплял детали, от которых появлялось все больше и больше вопросов, ответы на которые мне с каждой секундой все меньше хотелось знать, и я разрывался между желанием понять и желанием сбежать, но сдвинуться с места не мог. Каждый раз, когда я (и так с огромным трудом) пытался встать изо стола, передо мной неминуемо появлялась чья-то безликая фигура, и меня под самыми разными предлогами уговаривали остаться, что на самом деле и не требовалось вовсе – одной пары глаз, устремленной на меня, было более чем достаточно. При этом я ни на секунду не переставал корить себя за то, что мне так тошно и паршиво среди этих детей, из-за чего тревожность только усиливалась. В конце концов я начал уже не просто бояться, меня охватил ужас, больше похожий на спазм, сравнимый с тем, который испытывают люди перед лицом смертельной опасности, и я наконец вскочил с места уже когда мои руки и ноги безостановочно дрожали, а глаз дергался. Я вышел изо стола будто бы в туалет, но естественно не представлял, где он находится, да и окружающее порядочно плыло перед глазами, так что я сам не заметил, как оказался в длинном коридоре, по бокам которого располагались двери. Номера комнат было не разобрать, потому что отсутствовали окна, но глаза мои быстро привыкли к темноте. Как ни странно, темнота и тишина не пугали меня. Скорее наоборот – пульс пришел в норму, шум в ушах и тремор прекратились, я наконец стал здраво мыслить и оценивать ситуацию. Незамедлительно решив, что вел я себя просто смешно и самый главный абсурд заключается именно во мне, я хихикнул, чуть более нервно, чем собирался. Вытер пот со лба и уже собирался повернуть назад, как вдруг мое внимание привлекло какое-то движение. Ведомый проснувшимся рассудком, я без опаски направился к слабому источнику звука и с удивлением обнаружил, что рядом с самой дальней дверью сидит растрепанная маленькая девочка не старше семи и тихонько напевает песенку, которую я, к своему удивлению, сразу узнал – старая считалочка из моего далекого военного детства, которую я еще ни разу не слышал от детей ее возраста, да и вообще не слышал уже много лет. Я уставился на девочку с удивлением и любопытством, а она вдруг подняла на меня глаза, и (о чудо!) это были настоящие, живые глаза на выразительном, чуть смуглом лице, которое явственно отличалось от всех лиц, что я видел здесь до этого. Я искренне улыбнулся ей в ответ и подмигнул, а она засмеялась и поманила меня рукой к себе. Я повиновался и сел рядом, прямо на пол, и, прислонившись к стене, почувствовал под собой хруст облупившейся штукатурки, а после спросил: - Почему ты не ешь? Там давно уже все накрыто. Девочка повернула ко мне свою кудрявую лохматую голову и, сверкнув лисьими глазками (у нее, однако же, были немного раскосые глаза) снова засмеялась, милым жестом прикрыв рот рукой. С каждой секундой она нравились мне все больше, и я решил, что ни за что не уйду, пока не выясню о ней как можно больше. Однако девочка явно не спешила с ответом. - Почему ты сидишь здесь одна? Пойдем, я отведу тебя, если боишься. Девочка отрицательно мотнула головой и нервно облизнула губы, что показалось мне и странным, и милым одновременно. Я услышал голос, и мне показалось, что он отдался у меня в ушах гулким эхом, отразившись от стен вытянутого коридора: - Мне туда нельзя, я наказана. Мне никогда не разрешали есть со всеми. Я удивился, но решил, что я, наверное, слишком плохо знаю детей и слишком мало с ними общаюсь, поэтому пока что ничего не понимаю. Так что я сказал: - Я думаю, что если я приведу тебя, то никто ничего не скажет, вот увидишь. Девочка грустно улыбнулась и перевела взгляд на светлое пятно света в конце коридора, что подтвердило мои предположения о том, что окон нет далеко не во всех коридорах. - Даже если я туда пойду одна, все равно никто ничего не скажет, хотя раньше…мне доставалось. Но меня давно уже никто не замечает: все видят, но делают вид, что меня нет. И не только со мной так, хотя мы никогда не делали ничего плохого. Я же не виновата, что мой отец оставил меня здесь. Я с удивлением почувствовал, что в горле у меня ком, а на глаза навернулись слезы. Я стер их пальцами и долго смотрел на свои руки, удивленно уставившись на почти не видные в темноте слезинки. Это, конечно, не мое детство, но тоже не что-то получше. Голос мой отчего-то показался мне ниже обычного, каким-то осипшим, когда я сказал: - Конечно, ты ни в чем не виновата. Расскажи мне про своего отца пожалуйста, он, наверное, был похож на тебя. Девочка, мгновенно оживившись, повернула ко мне свое сияющее личико: - О, он очень хороший! Как-то раз он купил мне куклу, и я прятала ее от мамы, а потом прятала ее и здесь, но ее все равно отобрали. Она снова отвернулась, и я почувствовал, что больше не могу не видеть эти навязчивые картины в своей голове: трое мужчин в военной форме с красными повязками на…да, кажется левой руке идут по перрону, я слышу стук каблуков их ботинок, он все приближается, пока они подходят к моей матери. «Ваши документы» - слышу я строгий, безэмоциональный голос. Кого-то они мне мучительно напоминают. Один смотрит вниз, на меня, и перед глазами тут же возникает образ недавно виденной девочки-блондинки с режущим взглядом. Я изо всех сил щипаю себя, чтобы отделаться от видения, и открываю глаза, весь в холодном поту. Девочка как будто бы ничего и не заметила, я обрадовался этому и спросил вновь: - А что было потом? Девочка, как будто уже и забыв о моем присутствии, снова удивленно посмотрела на меня своими живыми глазами и мне показалось, что я слышу, как шуршат мысли в ее голове. Наконец она мне ответила. В голосе ее была грусть: - Я…я ничего больше не помню. Давно никто не спрашивал. Они все бояться, что я не стану с ними говорить, или же наоборот бояться, что я отвечу. Тебе правда интересно? Я тут же принял самый воодушевленный вид и натянул на себя обаятельную улыбку. - Конечно, очень интересно! Ты еще спрашиваешь! Просто ты была маленькая, поэтому не помнишь. Как давно это было? Задав этот вопрос, я вдруг спохватился, что не знаю ее имени. У нее, единственной из всех, лицо не было похоже на маску и имело индивидуальную пару глаз. Хотя я не приметил этого сразу в темноте, но одежда на ней была старая и изношенная. Такую давно уже не носят. Понятно, что девочка изгой, но неужели и воспитателям совершенно безразлична ее судьба? Неужели они не видят, что ребенок голодает и одет черт знает во что? От этих мыслей мне стало тошно. Забрать ее что ли, и дело с концом? Девочка же тем временем явно старалась удовлетворить мое любопытство и вспомнить еще хоть что-нибудь, ответить на мой вопрос, суть которого уже почти вылетела у меня из головы. Вид у нее был очень сосредоточенный. Наконец она ответила, став, кажется, еще серьезнее, чем когда была в раздумьях: - Прежде чем я тебе о себе расскажу, пообещай, что не перестанешь замечать меня, как все остальные. Удивленный такой реакцией и старательно сдерживающий улыбку, я заверил ее, что такого ни в коем случае не произойдет. Девочка довольно кивнула, и голос ее вновь отдался эхом в ушах, так, будто со мной говорили стены, и звуки, отлетая от них, пронзали мой мозг пульсирующей болью, которую я начал замечать только сейчас. Я отчетливо услышал голос: - Это было около пятидесяти лет назад.