Часть 1

Город Марави — квартал, где дома стояли как обугленные зубы. Ни крыш, ни стен — только остовы, впившиеся в серое небо. Пыль, гарь, мёртвый запах, впитавшийся в воздух так глубоко, будто здесь сама земля умерла. Карлос шёл впереди, карабин прижат к плечу. Слева — Романо, срезавший пару минут назад растяжку на входе в пролом. Позади — группа филиппинских морпехов. Все молчали. Слова на войне здесь не значили почти ничего. — Дальше по этому проему, к подвальным секциям. — прошептал капитан Сантос. Двигались медленно. На полу — выброшенные игрушки, кастрюля с запекшейся едой, кровь, давно высохшая. Пустые комнаты — пока что. Они услышали голос. Короткий приказ на арабском. Затем — щёлк затвора. Сержант Романо поднял кулак. Замерли. Из-под разрушенной несущей балки вышли трое боевиков. Бороды небритые, лица исхудавшие, но глаза — горели. Стволы направлены точно. Выстрелы слились в одно. Мехия ударил очередью по первому. Тот упал, захрипев. Второй бросился в сторону, но морпех-пулемётчик прошил его, как бумагу. Третий попытался уйти вниз по обрушенной лестнице, но Романо догнал его выстрелом в затылок. Тишина снова накрыла развалины. Морпехи стояли тяжело дыша. Кровь боевиков стекала по бетону, собираясь в тёмные лужи. — Слишком спокойно… — сказал тихо Мехия. — Слишком быстро. — добавил Романо. И тогда они услышали. Не крики. Не стоны. Шорох. Очень тихий. Как скребущийся вздох. Подвал был частично уцелевшим. Пришлось раздвигать бетон. Запах ударил сразу — спертый, человеческий, отчаяния. Фонарик прорезал темноту. Девушки. Шестеро. Очень молодые — некоторым едва восемнадцать. Худые, обессиленные. Связанные пластиковыми стяжками за руки и ноги. Лица — запавшие. Волосы — спутанные. Губы — в трещинах. Они смотрели на свет так, будто боялись, что это сон. Филиппинский морпех Крус первым протянул руку. Он был самый крепкий из взвода, обычно ни на что не реагировал. Сейчас — голос у него дрожал: — Сестры… мы свои… вы в безопасности. Девушка с разодранной одеждой попыталась заговорить, но голос был только воздухом. У другой на шее — свежие синяки от попытки удушения. Романо опустил оружие и медленно снял перчатку, чтобы коснуться плеча ближайшей: — Мы вывезем вас отсюда. Я обещаю. Мехия стоял чуть дальше. Смотрел на стены. На бетоне был нацарапан текст. Царапали, видно, ногтями: "Мама, прости." "Господи, забери меня." "Я ещё жива." Он сжал кулак так, что костяшки побелели. — Баса… — капитан Сантос тихо выдохнул проклятие. — Они держали их здесь. Как скот. — Нет, — Мехия произнёс хрипло. — Скот так не мучают. Морпехи молчали. Некоторые отвернулись, чтобы никто не видел их глаз. Один присел на корточки, закрыл лицо ладонями. Война, в которой ты стреляешь — одна. Война, где ты находишь вот это — другая. И вторая всегда тяжелее. Когда девушек подняли на поверхность, солнце уже клонилось к закату. Тёплый свет ложился на руины, но не делал их живыми — только выжженными. Когда они вышли на улицу, к ним подбежали медики. Романо закурил, руки всё ещё тряслись. Карлос стоял рядом, всматриваясь в серое небо над Марави. — "За такое..." — тихо сказал Романо, глядя на тела боевиков, — "...нет прощения." — "И не будет," — ответил Карлос. И они пошли дальше. Потому что город ещё не был освобождён. А пока Марави дышал — в нём ещё оставались те, кто должен был быть найден.