⠀

однажды вокруг древа размышлений воздух покрылся рябью. тревожная свирель пронзила рощу. свил гнездо в гуще листвы одинокий алкион. его песня разлилась вином меж мертвых безмолвных веток и туч кустов, склонившихся от стыда. тонкий хворый ствол, аляповато вцепившийся намертво в рыхлую землю, задрожал от северного ветра. холодный луч солнечного света заиграл с его озябшими серыми листьями. темнело. по чем скорбела роща? он знал. мутно. всё в голове было мутно. мир вокруг колебало кругами по воде, причинялся закон хаотичности. судьбы крутились вокруг веретеном, запутывались, вязались, обрывались. истощенное тело тянулось к робкой траве — обратно, в сон, но этого не хватало. что-то стучало в ушах навязчиво звонко, что-то, подобное некогда сердцу. воздух был тяжёлый, туман рассекал гортань. и всё это было до безобразия глупым. неестественным. слепленным наспех. всё напоминало о ней. мягкие изгибы древесных силуэтов растекались её задумчивыми позами. лёгкое дыхание чащи напоминало её шепот. острые побеги — исколотые тонкие пальцы. ручьи вились, подобно её волосам. корни деревьев струились подолами её нарядов. песни одинокого алкиона не давали забыть её голос. анаксагор пытался выжечь всё это в памяти, оставить на месте золотого образа тёмное пепельное пятно, — но наносил о ней самые яркие шрамы воспоминаний. и помнил, как блеклые лучи блестели рябью меж её ресниц. и возвращался. снова и снова. обратно. коснуться деревянного изваяния. и взглянуть на одинокого алкиона, прячущего своё гнездо меж ветвей. но оказывался всегда почему-то — в охеме. почти нахально. натягивал невидимые струны, разрезая пальцы, самоуверенно, так, словно хотел бы оборвать каждую, медленно и мучительно. но держал до последнего, заставляя их подрагивать, как стрекозу в руках у ребенка, схватившегося за крылья, тянул — и отпускал. из раза в раз. год за годом. цикл за циклом. и забывал о ранах. знал, что это неважно. спорил с аглаей до побелевших костяшек. не давал спокойно вздохнуть. не выносил её пустые от святости глаза. выверенные сдержанные движения, отбитые в мраморе. худые руки, держащие иголку с ниткой и его плащ. и, тем не менее, чистил ей плод гранатового дерева, чтобы потом она — обработала ему руки. паритет. он держался в стороне от её назиданий, она — в стороне от его речей. беспощадная бессмысленность каждого взмаха руки в её сторону поражала самого анаксагора. и каждый раз он, подобно марионетке, поднимал её вновь. пытался обмануть бесчувствие божественности, святотатно наколоть на острый штырь каждый редкий нетвердо стоящий принцип-мотив, пробудив в аглае сомнение. он знал. не чувствовал — понимал исходя из тысячи принципов логики мира — где-то под ребрами свербят остатки мясной совестливости, страха и боли. он был уверен. пустота в груди имелась только у него. дыра — у них обоих. и он знал, что та — шипит и ноет от дуновений шепота чужих губ. просто кто-то перестал замечать — намеренно ли, бессознательно. просто так проще. день за днём не выходить из её покоев, потому что его правоты хватило бы на амфореус с излишком. а потом возвращаться к древу размышлений. с заштопанным плащом. и слушать свирель алкиона. хмуро сжимая в руке пришитый внутренний карман. и веточку гранатового дерева. и не сомневаться. не ждать. знать. и от этого рассмеяться. аглая этого не понимала. отказывалась понимать. над ней висела обязанность — ответить на каждый вопрос здесь и сейчас. и она отвечала. пророчески целилась точно в сердце, опутывая тонкими лесками. грубый мечтательный план, обрисованный старым скрипучим мелом, без почвы под ногами рассыпался в её руках с той же наукообразной дотошностью, с коей строился анаксагором, подобно карточному домику. в руках у бога сама жизнь — и поэтому он предпочитает молчать, в руках у аглаи тысячи тысяч образов этой жизни — и ей неведома безрассудная решимость анаксагора. каждый стежок свяжет или оборвет другие, каждый взмах иглой прольет чью-то кровь. атлантам неведома подобная ноша. неведома она и анаксагору. время близилось к своему концу. но руки, словно зная что-то и без перелившихся через край моря обязательств, по памяти прощали ему всё и пришивали к его плащу грудной карман. сами. когда уже давно кануло в скалах всё прекрасное, и появилась полуслепая правда — Истинная Красота. когда время, столкнувшись с памятью, узнало о своём бесправии. и проиграло битву за жизнь. аглая знала это. её тело обречено. анаксагор знал, что это глупость. аглая тихо ела очищенные гранатовые зерна, освещаемая одной лишь заплаканной свечой. анаксагор смотрел на неё. видел в волосах золотые реки, непролитые золотые слёзы в глазах, нерассказанные золотые буквы на губах, молочные пески золотой охемы на коже, в руках — тысячи жертв кровавой золотой иглы. она была прекрасна. убийственно. как подобало богине. без полутонов и недопитых регалий. богине. отдалившейся от мира, жизни и чувств. превратившейся в блажь. аглая молчала. и молчанием говорила гораздо больше. но анаксагор не слушал. он переступал границы, как преступал нормы морали и этики. целился в неживое, безумно пытаясь одухотворить. желал увидеть её неправоту, доказать ей её существо, пуская разрядами колкие фразы. никогда не касался, обжигая словесно, но в последний раз — дотронулся до руки, словно на прощание. невесомо провел ладонью по белесым витиеватым полосам предплечья, взглянул, ожидая узнать ответ. аглая надела на его недрогнувшие плечи плащ. пригладила ткань. и отпустила. как и всегда. навсегда. по чем скорбела роща? знала аглая. и однажды под покровом её покоев свила гнездо чайка. и никто уже не пришел. свеча потухла. ранним утром ей в покои принесли последний гранатовый плод. но она не смогла его очистить. держала в руке, вспоминая былое. не испытывала ни печали, ни жалости. что-то другое опарышем пробивалось маленькой дырочкой в сердце. давно забытое и забитое. мертворожденным ростком крохотной молнии. вспышкой, пронзившей каменное сердце. в чем-то анаксагор был прав. но мёртвых не вернуть. как ни старайся. не вернуть и аглаю. Прощай, моя дорогая Алкиона. Прощай, Кеик, земной Зевс. однажды.